|
|
Александр Афанасьев Похищение ЕвропыГосударственный ритуал Критских царей
ОГЛАВЛЕНИЕ
Преступная ЛюбовьМиф. Миф рождается, как жемчужина, - из песчинки. Первоисточни-ком его, как правило, служит простой, домашний, даже неказистый, но со временем утративший свой смысл факт, который раковина-жемчужница народной фантазии, будучи не в состоянии ни перева-рить, ни исторгнуть, принимается оплетать привычными для себя мо-тивами: гнева богов, роковых страстей, фамильных проклятий и т.п. И чем древнее событие, тем толще на нем слой поэтического перламут-ра, тем значительней доля фантастического и страстно-рокового эле-мента. Однако, пожалуй, самым удивительным в этом процессе обра-зования историко-литературного жемчуга является то, что мифотвор-чество, так образом украшая и примиряя в себе бередящий его душу факт, никогда не лжет, более того, оно удивительно точно, даже ме-лочно пунктуально в его передаче и служит прекрасным консерван-том событий доисторической эпохи. В мифе от лукавого - мотивировка, но не факт. Поэтому и задача ми-фолога, если он ставит своей целью расшифровку мифа, обычно сво-дится к последовательной очистке исторического зерна от последую-щих поэтических наслоений. Однако простым этот процесс выглядит только на словах. Мифолог, обладая всеми необходимыми в этом случае качествами, должен еще запастись большой долей скепсиса и, я бы сказал, цинизма, чтобы найти в себе силы преодолеть не только обычные академические препоны, но и несравненное обаяние древне-го искусства, его нетленную красоту; преодолеть ради правды, часто не только не привлекательной, но прямо безобразной. Однако соблазн проникнуть взглядом сквозь толщу тысячелетий, прикоснуться к жизни седой старины, услышать говор давно истлевшей толпы, вдохнуть аромат курений давно остывших алтарей, бывает настолько велик, что заставляет мириться с неизбежными эстетическими потерями. Пасифая. Если судить о древности мифа только по доле в нем фанта-стического и страстно-рокового элемента, то и в этом случае крит-ский цикл в античной мифологии окажется наиболее древним. В сравнении с ним, другие крупные циклы (фиванский, троянский и т.д.) выглядят скорее приукрашенными историческими хрониками, не бо-лее. Вымысел, как кажется, безраздельно господствует в критских мифах, безнадежно хоронит под собой зерно исторической истины. Но такое впечатление обманчиво. Раскопки Эванса на Крите вернули давно утраченное доверие к творцам критских мифов, положили на-чало широкому использованию мифографического материала для воссоздания истории, быта и нравов древних обитателей острова. Но, что любопытно, в обширном цикле критских мифов есть один, который мифологи до сих пор, как правило, обходят. И если говорят, то скороговоркой, с нотками брезгливого удивления в голосе. Это миф о Пасифае. Он настолько дик, чувственен и противен естеству, что своим чудовищным пренебрежение к нормам морали и физиологии человека способен отбить всякий вкус и охоту к его исследованию. Кратко суть мифа можно передать так: жена критского царя Миноса - Пасифая по воле богов влюбилась в жертвенного быка. Она обрати-лась к живущему на Крите афинскому умельцу Дедалу с просьбой о помощи. Тот изготовил ей полую обтянутую шкурой деревянную ко-рову, войдя в которую царица удовлетворила свою страсть с быком. Плодом этого противоестественного союза стал юноша-царевич, прозванный Минотавром (быком Миноса), получеловек-полубык, соединивший в себе природы обоих родителей. Чтобы скрыть грех жены, Минос велел Дедалу построить дворец со множеством комнат и запутанных ходов - лабиринт и спрятал в нем несчастного царевича. Такова основная схема мифа. Начало попыткам рационального истолкования его положили еще древние историки. Однако они, пользуясь кухонными приемами эвге-мерической критики, свели все дело к адюльтеру, поставив по углам любовного треугольника Миноса, Пасифаю и некого военноначаль-ника по имени Тавр (бык), связь которого с царицей, по их мнению, дала повод к возникновению мифа. Перетолковывая его таким обра-зом, историки исходили из простой мысли о неосуществимости по-добного союза по чисто техническим причинам (Гераклит, “О неверо-ятном”). И были не совсем правы. Императорский Рим любил воссоз-давать на своих аренах мифические сюжеты рискованного содержа-ния и, по крайней мере, однажды буквально воспроизвел миф о Паси-фае. Марциал с нотками верноподданического восторга так кратко описал это событие:
“Верьте тому, что с быком диктейским сошлась Пасифая: Хотя сообщение Марциала и позволяет отвести основной довод древ-них историков, но в целом их скепсис выглядит оправданным, потому что им не разрешается не менее важный вопрос о химерическом пло-де этого союза - двуприродном Минотавре, возможность появления которого на свет допускала древняя генетика, но, безусловно, не до-пускает сегодняшняя. Европа. Иначе к преданию о Пасифае подошли современные мифо-логи. Они верно усмотрели в нем отголосок какого-то древнего ри-туала и подыскали соответствующую греческую параллель: обряд сочетания бога Диониса с женой афинского архонта-басилея в бывшем царском дворце, под названием “Бычье стойло”, о котором мимоходом упоминает Аристотель в своей “Афинской политике”. На ритуальный подтекст истории Пасифаи указывает еще и другой, более древний критский миф - миф о Европе. Содержание его из-вестно, поэтому напомню лишь самую общую схему, необходимую для дальнейшего рассказа. Европой звалась финикийская царевна, в которую, увидев на морском берегу, влюбился Зевс. Он сошел к ней под видом быка, приласкался, увлек, посадил на спину, а потом уплыл со своей ношей на Крит, где и сочетался с ней в любви. Европа родила Зевсу трех сыновей: Миноса, Радаманта и Сарпедона - а впоследствии, будучи оставлена им, вышла замуж за местного царя Астерия (Звездного), усыновившего зевсовых детей. Астерию наследовал женившийся на Пасифае Минос. Об образе, в котором соединился Зевс с Европой: человеческом или бычьем - мифографы говорят различно. Овидий, чаще других поэтов обращавшийся к “европейской” теме, явно колеблется в этом вопросе, то прибегая к фигуре умолчания, то говоря о человеческом облике бо-га в момент сочетания, то - о бычьем (Героиада, Письмо четвертое, 55). Последний вариант, не слишком привлекательный, с точки зрения позднего античного благочестия, выглядит предпочтительнее, более соответствующим традиции, потому что Зевс и в других случаях, сходясь с женщинами под видом животных, от своего зооморфного образа не отрешался. То, что Зевс сочетался с Европой в виде быка, подтверждает давнее предположение о ритуальном подтексте мифа о Пасифае. Потому что указывает на систему в отношениях между критскими царицами и быками. А систематизм такой любовной практики позволяет смыть страстно-роковое пятно извращенчества с имени Пасифае, лишь по-вторившей опыт своей свекрови, и с уверенностью говорить не о ми-фе, а о критском царском обряде. Вместе с тем добытое, прибавляя исследователю материала, ничего не прибавляет с точки зрения понимания характера и назначения ритуала. Поэтому, поставив перед собой задачу дешифровать миф о Пасифае, обратимся к обряду, позволяющему, как кажется, внести ясность в этот вопрос, хотя отправлялся он в стране, далеко лежащей от Крита - в Индии. Ашвамедха. Ашвамедхой (жертвоприношением коня) назывался са-мый дорогой и пышный ритуал древней Индии. Его отправление яв-лялось исключительной привилегией царей, претендующих на абсо-лютный суверенитет или обладающих им. Начинался он с того, что царь торжественно отпускал на свободу белого коня, который в тече-ние года мог вольно пастись, передвигаясь по своей прихоти в любых направлениях. Но не один. Коня должно было сопровождать войско и всюду, где он ступал, утверждать власть отпустившего его царя (если потребуется силой). По истечении года коня возвращали к отправной точке странствия, душили, главная царица ложилась рядом с ним и под покрывалом имитировало совокупление. Трудно преувеличить значение, которое придавалось обряду ашва-медхе индийской аристократией. Он значил все: был панацеей всех панацей, надеждой всех надежд. Ашвамедха справлялась при восше-ствии царя на престол, во время военных экспедиций, при стихийных бедствиях, отсутствии у царя потомства и просто без всякого повода, потому что от числа совершенных ашвамедх зависело благополучие, долголетие, счастье, здоровье государя, его семьи, а вместе с ним и всего государства. Абсолютным, но недостижимым идеалом всякого индийского раджи было совершение ста ашвамедх, поскольку этим он становился вровень с царем богов Индрой, одним из эпитетов ко-торого было - Шатократу (Совершивший сто жертвоприношений (ко-ня)). Очевидно, что ореол благоговения, которым окружила индийская аристократия коня и его странствия, возник не на пустом месте и, уж конечно, не из любви к животному. В основе его - символический подтекст, вложенный в коня магической концепцией первобытного мышления. О степени утонченности магико-космической разработки образа жертвенного животного можно судить на основании текстов “Брихадараньяки-упанишады”, где говорится:” Поистине, утренняя заря - это голова жертвенного коня, солнце - его глаз, ветер - его ды-хание, его раскрытая пасть - это огонь Вайшванара; год - это тело жертвенного коня, небо - его спина, воздушное пространство - его брюхо, земля - его пах..” и т.д. и т.п. В целом конь олицетворял собой некое вселенское тело творца мира Праджапати, которое он сам себе принес в жертву. Подобное утонченное осмысление жертвенного коня - удел поздней-шей философской разработки темы. Предшествующие времена, удов-летворялись более простым и доходчивым объяснением, согласно ко-торому животное являлось тотемом, живым воплощением божествен-ного прародителя и патрона царского дома, призванного в ходе странствий исполнять множество важных, с точки зрения государственных интересов, функций. Находясь на территории подвластной царю, конь подтверждал его право на власть, суверенитет, охранял, очищал, оплодотворял все пройденное пространство; оказавшись на чужой территории, прибавлял к предшествующим функциям еще одну - служил невинным, но весомым оправданием агрессии. Поскольку приход жертвенного животного на чужую землю пред-ставлялся актом промыслительным, перстом Божиим, то добровольно совершитель обряда ее уже не покидал и , если приходилось уходить, то только под напором войск обиженного совершителя встречной ашвамедхи ( со временем из-за бесчисленных трений между бесчисленными князьями Индии в устав ашвамедхи было внесено правило, воспрещавшее пересечение границ, что противоречило правилу вольного выпаса коня, но позволило царям даже небольших государств совершать обряд без страха лишиться по вине животного и жизни, и царства). Особое значение имела заключительная фаза церемонии сочетание царицы с конем. Она не только венчала обряд, но служила его фор-мальным и смысловым средоточием, могла существовать вполне са-мостоятельно, без предварительных странствий коня. Так было, на-пример, у кельтов. Жиральдус Камбрензис, автор топографии Ирлан-дии XII века по Р.Х. с возмущением описал такой обряд при вступле-нии на трон королей Ольстера. Король должен был публично оплодотворить кобылу, которую затем убивали, варили в воде, в супе король купался, а затем вместе с народом съедал мясо. Возвращаясь из Индии и Ирландии на Крит - к мифу о Пасифае, оста-ется констатировать, что ничего экстраординарного критский миф не содержит и что под скотоложескими мотивами критской мифологии скрыто описание царского ритуала, по принцам и формам восходящего, судя по индийским и ирландским аналогам, к общей индоевропейской традиции. Всех деталей мифа о Пасифае зарубежные ритуалы не объясняют, но видеть систему и искать аналоги за тем взрывом страстей, что подан литературой как критская мифология, безусловно, следует.
Троянский СаркофагКонь. Кто не слышал о троянском коне - этом символе изощренного коварства и беспримерной хитрости? ...Шел десятый год осады легендарной Трои. Уставшие греки готовы были отказаться от дальнейшей борьбы и снять осаду. Но тут Одис-сей, умнейший из эллинов, предложил пойти на хитрость: сделать по-лого деревянного коня как бы в дар неприступной Трое и посадить в его брюхо самых храбрых воинов. Ночью они выберутся наружу и откроют ворота города. Сказано - сделано. Задумка удалась. Ослепленные богами троянцы вкатили коня с греками в брюхе в город. Ночью эллинские воины вылезли из коня, открыли городские ворота, и Троя пала... Такова история троянского коня в том виде, в каком ее сейчас приня-то рассказывать. Но вот что любопытно: Гомер в “Одиссее” переска-зывает ее как бы скороговоркой, буквально в нескольких строках, словно в его время сказание о троянском коне было настолько обще-известно, что в подробном изложении не нуждалась. И действительно, жившие после Гомера античные писатели знали о деревянном коне явно больше того, что о нем говорится в ”Одиссее”. Исходя из этого обстоятельства, уже давно была высказана и стала общепринятой гипотеза, что задолго до Гомера существовало самостоятельное произведение - “Песнь о деревянном коне”, на которое опирались все античные авторы. К сожалению, “Песнь” не дошла до нас даже в отрывках, так что об объеме ее и содержании можно лишь гадать. Однако проблема первоисточника - не самая большая загадка в исто-рии троянского коня. Гораздо таинственней другое - откуда и зачем вообще взялся этот конь под Троей? Мы с вами, дорогой читатель, не столь наивны, чтобы подобно древним, уверовать, будто боги могли довести население города до такой степени безумия, что оно, даже не поинтересовавшись содержимым гигантской фигуры, втащило ее за-чем-то в Трою. Здесь явно что-то не так. Кстати, нельзя утверждать, что сама по себе уловка Одиссея была в то время новинкой. В древнеегипетском рассказе “Взятие Яффы” описан сходный прием: воины спрятались в корзины, якобы наполненные дарами и, благодаря этой хитрости проникнув в город, захватили его. Так что Одиссей ничего принципиально нового не выдумывал. Смущает другое: зачем укрытию воинов надо было придавать форму коня? Могло ли в нем поместиться столько людей, даже если отбросить наиболее фантастические из приводимых в источниках цифры (3000 человек) и взять минимальную (50)? Прежде чем выдвинуть собственную версию случившегося под Троей, отметим, что троянский конь, похоже, не был уникальным, единичным изделием. Павсаний в “Описании Эллады” упоминает о двух полых статуях коня: аргосской и афинской, поминая с ними в связи и коня троянского. А у других древних авторов описание таких фигур дополняется сообщениями, что служили они в качестве саркофагов. Вот, например, какую интересную историю рассказывал Платон. Жил некогда юноша по имени Гиг, “он был пастухом и батрачил у тогдашнего правителя Лидии; как-то раз, при проливном дожде и землетрясении, земля кое-где расселась и образовалась трещина в тех местах, где Гиг пас свое стадо. Заметив это, он из любопытства спустился в расселину и увидел там, как рассказывают, разные диковины, между прочим, медного коня, полого и снабженного дверцами. Заглянув внутрь, он увидел мертвеца, с виду больше человеческого роста.” По словам Геродота, дочь фараона Микерина была погребена в деревянной пустотелой корове, и раз в год эту статую выносили из дворца. А другой историк, Диодор Сицилийский, сообщал, что в египетском городе Бусирисе стояла деревянная корова, внутри которой покоился прах бога Осириса. Можно предположить в этой связи, что легендарные кентавры и ип-покентавры (конно-кентавры) представляли собой не химерические гибриды лошадей и людей, как принято считать, а самых обыкновенных людей, представителей племен, хоронивших своих вождей в фигурных саркофагах, выполненных в форме быка или коня ((по-гречески “kentauros” буквально значит “пустой бык”). Тут сам собой возникает вопрос: а не был ли знаменитый троянский конь всего лишь таким кентаврическим саркофагом? Более чем веро-ятно. Можно даже с большой долей уверенности сказать, чей прах хранился в его чреве. Обратим внимание: греческий мифограф Апол-лодор, излагая историю Троянской войны, писал, что непременным условием взятия Трои была доставка под стены города костей героя Пелопса и что кости были туда действительно доставлены. Здесь не-обходимо небольшое отступление - несколько слов о самом Пелопсе. Это имя носил царь южной оконечности Балкан - полуострова, ныне так и называемого в его честь Пелопоннесом. Пелопс считался осно-вателем того рода, к которому принадлежали главные вожди греков и инициаторы похода на Трою: царь Микен Агамемнон и царь Спарты Менелай. Престол Пелопс получил благодаря... коням. По преданию, он выиграл у своего предшественника на престоле и тестя гонку на колесницах. А родом он был из Лидии, т.е. из тех же мест, что и пла-тоновский пастух Гиг. Таким образом, происхождение Агамемнона и Менелая от Пелопса, с одной стороны, а также пристрастие самого Пелопса к лошадям и его более чем вероятное знакомство с традицией захоронения в фигурных кентаврических саркофагах, с другой, наводит на простую мысль: именно его прах хранился в чреве знаменитого деревянного изваяния! Скажем больше: вовсе не на десятый год осады Трои появился конь под стенами города, а был в стане греков с первых ее дней. Возить с собой (в качестве боевого амулета) прах предка было в обычае того времени. Например, спартанцы, соотечественники Менелая, по словам Геродота, всегда брали с собой в военные походы кости легендарного героя Ореста. Опахивание. Последний луч света на рассматриваемую проблему проливает одно “ темное место” из элегии римского поэта Проперция. В ней говорится, что суда греков вернулись домой лишь... ”После того как прошел Паллады конь деревянный С греческой вражьей сохой высью нептуновых (троянских - А.А.) стен.” Так за конем, оказывается, еще и волочилась соха! Это обстоятельст-во вносит окончательную ясность в вопрос о природе троянского ко-ня. О каком-то хитром “подарке” уже не приходится говорить. Безус-ловно, имеется в виду опахивание стен Трои, причем опахивание не простое, а специальное, ритуальное. И значит, с красивой гомеров-ской легендой придется расстаться. Раскопки знаменитого археолога Шлимана показали, что Троя была настолько мала, что ни о какой десятилетней осаде речи быть не мог-ло. Она продолжалась самое большее несколько недель. Не исключе-но, что решающий штурм удался благодаря какой-то хитрости, но не деревянный конь был ее “изюминкой”. Он с первого до последнего дня хранился в стане греков и ждал своего часа - падения Трои. После чего к нему привязали соху и провели вокруг города глубокую борозду. В чем смысл этого, странного на первый взгляд, обряда? Смысл - тот же, что и в странствиях коня в индийской ашвамедхе, смысл тот же, что и в ритуальных обходах, объездах, обносах, опоясываниях, опахиваниях, упоминаниями которых пестрит древняя литература: мистически закрепить за собой границы, подтвердить власть свершителя обряда над подконтрольной территорией, освятить, оградить и оплодотворить ее. Италийский герой Эней, основывая Сегесту, опахивал ее границы. Ромул опахивал границы будущего Вечного города. И не только в Италии существовала такого рода мистическая практика. В Библии Саваоф велит Моисею провести вокруг горы Синай черту, чтобы не пустить на нее народ (Исх.19,12). Если же размеры территории, на которую предполагалось наложить мистическую власть, оказывались невелики, то нередко использова-лось опоясывание. Русские в старину опутывали освященными нит-ками свои деревни, то же самое со своими местечками по субботам делали русские евреи. Или вот какую историю основания Карфагена рассказывал историк Юстин. Якобы царица Дидона, финикиянка, как и Европа, купила на африканском побережье кусок земли, “сколь можно было занять одной воловьей шкурой, на которой бы могла ус-покоить спутников своих, утружденных долгим плаванием, пока они не отправились опять в путь. Кожу ту приказала разрезать на самые тончайшие ремни, и таким образом захватила гораздо больше места, нежели торговала; от чего место то названо было Бирсой (“снятой шкурой”). Чтобы усилить магический эффект, описанные выше приемы допол-нялись обносом территорий чем-нибудь чрезвычайно священным. Ре-гулярно драгоценным панафинеским пеплосом обносились древние Афины. А Геродот рассказывал такую фантастическую и в тоже время совершенно правдоподобную историю, будто “царь Сард Мелес обносил вокруг города льва, которого ему родила наложница, для неприступности”. С учетом сказанного, смысл обряда троянского коня делается кри-стально ясным. Фактическое взятие Трои еще не сделало Агамемнона и Менелая мистическими, полноценными хозяевами города. Нужно было ритуально узаконить власть. И цари-победители с помощью кентаврического саркофага предка и сохи как бы подвели магическую черту, закрепив за собой и вообще потомками Пелопса право на обладание завоеванной территорией. Без этого власть их была бы нелегитимной и непрочной. Позднее об обряде забыли, и образ коня-саркофага совместили в античной литературе с бродячим сюжетом об использовании художественно выполненной тары как причудливого укрытия, ложного дара от осаждающих осаждаемых. Так родился миф о Троянском коне. Талос. Но так родился не только миф о Троянском коне, но и образ полой деревянной коровы, с помощью которой критская царица Па-сифая якобы совокупилась с жертвенным быком. Как и под Троей, на Крите фигурный кентаврический саркофаг служил вовсе не инст-рументом извращений, а выполнял очень важную ритуальную роль , сходную по своей функции с троянской. На внешнее и функциональ-ное тождество двух саркофагов, троянского и критского, кроме всего прочего указывает еще один критский миф - миф о Талосе. Рассказывают, что Зевс, сделав Европу царицей Крита, поднес ей очень ценный подарок, он подарил ей Талоса. “Талос был человек из меди, но иные говорят, что это был бык.. Охраняя остров, Талос трижды в день обегал его кругом,” - писал известный греческий ми-фограф Аполлодор. Хотя представления греков о природе Талоса, су-дя по сообщению мифографа, двоились, более вероятно, что он был быком и, может быть, даже не медным. На бычью природу указывает его имя, произошедшее от индоевропейского слова tal\ tar (телец, тур). И значит было на Крите быкоподобное, кентаврическое изобра-жение, которое выполняло на острове апотропейную, мистико-охранительную функцию. Иной вопрос: лежал ли в Талосе чей-нибудь прах? И вообще в каких отношениях находились медный бык Талос с той пустой коровой, в которой при известных обстоятельствах лежала царица Пасифая? Не располагая бесспорными доказательствами, все-таки возьму на себя смелость утверждать, что Талос и корова Пасифаи составляли нечто единое целое. Точнее, были, скорее всего, живой бык, которого, как коня в ашвамедхе, регулярно (но, конечно, не трижды на дню) обво-дили вокруг острова и кентаврический саркофаг. Саркофаг могли во-зить за быком, могли во время празднества, когда царица должна бы-ла совокупиться с обведенным вокруг острова быком, возить сарко-фаг вокруг культового центра, где свершалось таинство и который символизировал и сублимировал мистический дух острова. Так что, в этом пункте допустимы разночтения, но, что не вызывает сомнений: и “талос” и “корова Пасифаи” для ритуального, магического сознания сливались в единое целое. И еще об одном можно сказать с большой долей уверенности: не Па-сифаи прах лежал в корове. “Пасифая” (букв. “Всесияющая”) пред-ставлял собой скорее титул, чем имя, титул, первенствующий в ряду других титулов здравствующей царицы, которой и полагалось симво-лически совокупиться с быком. Так что, не Пасифая лежала в кентав-рическом саркофаге. В нем лежала Европа. Подобно Пелопсу, чьи мощи покоились в троянском коне, Европа бы-ла родоначальницей царской династии, очевидные заслуги которой требовали особых посмертных почестей. Она же первой на Крите за-вела практику ритуального совокупления с быком. Поэтому нет ниче-го удивительного, что потомки Европы не только попытались сохра-нить ее останки, но и придали ее гробу коровоподобную форму. На-конец, между Пасифаей и Европой было одно, но очень важное, с точки зрения обрядовой практики, отличие. “Ритуал Пасифаи” (назо-вем это так) представлял собой царский властный обряд в его пас-сивной охранительной форме, более ориентированный на удержание захваченных некогда территорий. Тогда как существовала другая, агрессивная форма этого обряда, служащая как бы лукавым оправданием военной экспансии, и именно эту агрессивную форму лучше назвать “ритуалом Европы”.
Исход Золотого тельца
“На земле весь род людской всегда с чувством и выражением поет Мефистофель в опере Гуно “Фауст”. И эти сатанинские куплеты с их символом корысти - золо-тым тельцом, позаимствованным из Библии, могут послужить нагляд-ной иллюстрацией чудовищной способности человеческого сознания перетолковывать и перевирать любой простой и ясный первоначаль-ный смысл. Однако, чтобы восстановить родовое значение этого об-раза и реабилитировать библейского золотого тельца, начать придется издалека, обратившись к обрядам времен едва ли не перво-бытных. Весна священная. Изгонять потомство с контролируемой террито-рии - в обычае у животных. Человек и поныне не исключение из этого общего природного правила. Разница в старину заключалась лишь в том, что изгнание половозрелого потомства человек предпочитал ря-дить в мистические, ритуальные одежды, камуфлируя ими грубова-тый, эгоистичный, сугубо практический смысл такого остракизма. Этнографы назвали этот обряд “весной священной”. И именно от него получил название знаменитый балет Игоря Стравинского. Но для нас интересно не это, а то, что изгоняемая магическими выкрутасами с родительской земли молодежь, сама шла захватывать территорию, запасшись определенным набором мистико-ритуальных представлений, правил и приемов. В “Географии” Страбона можно найти такой пересказ одного инте-ресного эпизода древней италийской истории: " Сабины долго воева-ли с обриками и дали обет (как это делается у некоторых греческих племен) посвятить богам все рожденные в этом году плоды. Одержав победу, они часть плодов принесли в жертву, а часть посвятили богам. Когда затем начался недород, кто-то сказал, что им следовало бы посвятить богам и детей. Они сделали это и посвятили Аресу всех родившихся тогда мальчиков. Когда те выросли, они были посланы основать колонию, и бык указывал им дорогу. Когда бык остановился и лег в земле опиков, которые жили по отдельным селениям, сабины изгнали местных жителей и сами поселились там. Быка они заклали в жертву Аресу, который, по изречению оракула, дал им быка в провожатые”. Сабинский опыт агрессивного хождения молодежи за быком не толь-ко не представлял собой ничего оригинального, но был нормой риту-ального поведения множества других колонизаторов. Черный дятел (“пик”) указывал дорогу при переселении италийскому племени пи-киниев. Греческая героиня Антиноя перевела жителей города Манти-неи с одного место на другое, взяв себе проводником змею, отчего ближайшая речка была названа Офис (змея). Гунны уверяли, что их на землю готов привел олень. Троянский герой Эней, прибыв в Италию, пошел вслед жертвенной белой супоросной свинье и там, где она легла, основал Альбу Лонгу. Спартанцы из города Сида основали свой город по указке Артемиды, пойдя вслед зайцу. Наконец, бредя за коровой, основал герой Кадм легендарные греческие Фивы. Овидий писал, что Кадм, выйдя из пещеры, где Аполлоном дано было ему благоприятное пророчество, увидел перед собой как:
“...тихо бредет, без сторожа вовсе, телица, То, что в идиллических красках описал Овидий, на самом деле выгля-дело совсем не идиллически. Земля, на которую приходили колони-сты, была чужая, и добровольно делиться ею, даже по указке Аполлона, прежние владельцы вряд ли соглашались. Не убеждал их и тот аргумент, что завоеватели вторглись по звериной наводке, это был аргумент для агрессора, но не для его жертвы. Однако как бы там ни было, толкая впереди себя животное-тотем, олицетворявшее божественного предка, завоеватель всегда мог ссылаться на него, как на перст божий. Исход. Столь пространное отступление в область древних ритуалов власти нам понадобилось потому, что только при его посредстве ста-новится ясен феномен библейского золотого тельца, ставшего в евро-пейской культуре, без всяких на то оснований, символом вселенского корыстолюбия. Как известно, до XII века евреи жили в Египте. Не касаясь сейчас причин, заставивших их покинуть эту страну, отметим главное: исход израильтян освящался Высшим духовным авторитетом, и Бог сам шел впереди двинувшегося из Египта народа. В Библии сказано: ”Господь же шел пред ними днем в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днем и ночью. Не отлучался столп облачный днем и столп огненный ночью от лица (всего) народа” (Исх.13,21). Хотя, казалось, двух мнений быть не может относительного того, Кто вывел еврее из Египта. В стане израильтян не было на сей счет едино-душия, и мнение большинства иудеев резко отличалось от мнения их лидера Моисея, автора книги “Исход”. Поэтому когда он удалился на гору Синай, народ “собрался к Аарону и сказал ему: встань и сделай нам бога, который бы шел перед нами... И весь народ вынул золотые серьги из ушей своих и принесли Аарону. Он взял их из рук их, и сде-лал из них литого тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской! Увидев сие, Аарон поставил пред ним жертвенник, и провозгласил Аарон, го-воря: завтра праздник Господу” (Исх,32,1-5). Праздника, однако, не получилось. Моисей вернулся с Синая, “взял тельца, которого они сделали, и сжег его во огне, и стер в прах, и рассыпал по воде, и дал ее пить сынам Израилевым” (Исх.32,40) Кроме странного упрямства израильтян, не желавших признавать очевидное, что Бог ни как-нибудь, а именно столпом облачным и огненным вывел их из Египта, много смущает в этой истории. Золотого тельца сожгли, но золото не горит, а плавится, однако если бы и горело, то зачем было пепел мешать с водой и давать пить соплеменникам эту смесь? Ясного ответа на этот вопрос мы бы никогда не получили, если бы в Библии такого рода манипуляциям подвергался один золотой телец. Но нет, в книге “Чисел” мы читаем:” И сказал Господь Моисей и Аарону, говоря: вот устав закона, который заповедал Господь, говоря: скажи сынам Израилевым, пусть приведут к тебе рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка, (и) на которой не было ярма; и отдайте ее Елеазару священнику, и выведет ее вон из стана (на место чистое), и заколют ее при нем... и сожгут телицу при его глазах... и кто-нибудь чистый пусть соберет пепел телицы и положит вне стана на чистое место, и будет он сохраняться для общества сынов Израилевых, для воды очисти-тельной” (Чис.19,1-9). Среди талмудистов вопрос “о рыжей телице” считается одним из пя-ти, самых трудных, при истолковании Библии. И был бы он вообще не разрешим, если бы, как наверно заметил читатель, с рыжей телицей не полагалось проделывать того же, что Моисей делал с золотым тельцом. Что ж, перестанем лукавить и скажет то, что давно просится на язык: не золотым изваянием, а живым рыжим бычком был тот, кто, в соответствии с общепринятым агрессивным, колонизаторским ритуалом, вывел еврее из Египта. Решившись на переселение, израильтяне просто поставили у себя в авангарде, как инкарнацию Божества, рыжего бычка и погнали на Синай, придав тем самым своему походу фатальный, промыслительный характер. Да и Моисей вовсе не был таким последовательным борцом с культом быка, каким его попытался представить позднейший редактор книги “Исход”. Во всяком случае, именно рогами была украшена голова пророка, когда он сходил с горы Синай (Исх.34,29-35). Отметим, что при переводе Библии на греческий этого места Библии, слово “рог” (grn) ,было стыдливо переведено как “сияло” (в латинских переводах сохранен “рог”) и с таким значением попало в славянский и русский синодальный переводы, хотя последний делался с еврейского подлинника. Однако церковное изобразительное искусство знало, что кроется под словом “сияло” и обычно изображало Моисея в рогатом уборе. В христианскую пору этот убор в перевернутом виде (рога на лбу и затылке) перешел к римскому епископату с довольно натянутым объяснением, как символ Ветхого и Нового заветов. Ковчег. Из того, что на самом деле не золотое изваяние тельца, а жи-вой бычок двигался впереди израильтян, выводя их из Египта, вовсе не следует, что библейский информатор очень уж сильно ошибался. Было в стане быкоподобное золотое изваяние, и мистический смысл ему придавался практически тот же, что и пасомому впереди рыжему тельцу. Римский историк Тацит писал о древних евреях: ”В своих свя-тилищах они поклоняются изображениям животного, которое вывело их из пустыни”. И это свидетельство беспартийного в религиозных вопросах историка, во-первых, лишний раз свидетельствует, что не столп огненный, а именно телец служил мистическим навигатором израильтян; в во-вторых, что культовая практика тогдашнего иудаиз-ма допускала умозрительное магическое замещение-отождествление живого тельца и его неживого изоморфного аналога. Скажем больше, точно было в стане уходящих из Египта израильтян изваяние быка, мыслившееся как мотор похода, изваяние было пустотелым, внутри лежали кости, т.е. оно одновременно представляло собой саркофаг. Можно даже с уверенностью сказать, чьи кости лежали в кентавриче-ском саркофаге золотого тельца, - это были кости легендарного пред-ка и покровителя египетских евреев Иосифа Прекрасного. Несколькими строками до начала книги “Исход” в книге “Бытия” мы читаем: " И сказал Иосиф братьям своим: я умираю, но Бог посетит вас и выведет вас из земли сей в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову. И заклял Иосиф сынов Израилевых, говоря: " Бог посетит вас, и вынесите кости мои отсюда. И умер Иосиф ста десяти лет. И набальзамировали его и положили в ковчег в Египте (Быт.50,24-26). Потомки Иосифа Прекрасного выполнили просьбу предка, взяли с собой его мощи при исходе (Исх.13,19), но что за та-ра при этом использовалась, Библия об этом умалчивает и неспроста. Во-первых, потому что Иосиф снаряжался в последний путь по египетскому похоронному ритуалу, для которого фигурные кентаврические саркофаги были не в диковинку. Во-вторых, слово “ковчег”, употребленное в книге “Бытия” для обозначения саркофага Иосифа, в книге “Исход” обрело другое значение: некого священного ящика, в котором должны были храниться скрижали завета. Однако описание “ковчега завета” в Библии показывает, что это был все тот же быкоподобный, кентаврический саркофаг. Золотая крышка его была украшена, на подобие рогов двумя склоненными внутрь фигурками херувимов, и если учесть, что в семитской традиции под “херувимами” (karubu) часто понималось изображения крылатых быков, то станет ясно: золотой телец, ковчег завета и саркофаг Иосифа - одно. Это изваяние просто описывалось библейскими авторами по-разному в зависимости от разного понимания его многообразных функций: как гроба-мощевика, как хранилища закона, как мистического навигатора. И надо ли говорить, насколько далеко все эти смыслы отстоят от того символа корыстолюбия, в которого превратила золотого тельца европейская традиция, припечатав куплетами в опере Гуно? Возвращаясь с этого места к истории “троянского коня”, остается констатировать скрупулезнейшее повторение ее в истории “золотого тельца”. Подобно Агамемнону и Менелаю, В Библии два царственных отпрыска: Моисей и Аарон - отправляются в поход на завоевание новых земель. По обычаю своего времени, обе пары берут с собой в поход кентаврический саркофаг с мощами славного предка, чтобы его присутствием освятить и закрепить победу. Как мы помним, взяв Трою, Агамемнон с Менелаем привязали к саркофагу соху и опахали ею городскую округу, чтобы мистически узаконить неправедно добытое. Как и у Гомера, в Библии ничего про соху не сказано, но отголосок этого элемента обряда в Писании сохранился. Доведя народ до горы Синай, Господь говорит Моисею:”...проведи черту вокруг горы и освяти ее” (Исх.19,23). Совпадение удивительное, и объяснить это обстоятельство можно лишь с учетом того огромного культурного влияния, какое имели на израильтян древние хозяева всего Восточного Средиземноморья - пелазги, известные в славянской Библии под именем “филистимлян” ( подробнее о самих пелазгам, их влиянии на иудеев и Библию см. в кн. Афанасьев А., “Мифология катастроф”). Европа. Значительную долю среди филистимлян составляли выходцы с Крита - родины царицы Пасифаи, с которой начался наш рассказ. И когда Библия упоминает “кафторимов, исшедших из Кафтора”, то имеет в виду критян, потому что “Кафтор” - египетское название Крита. А значит есть прямой резон связать золотого тельца не только с троянским конем, но и с пустотелой коровой Пасифаи. Но здесь есть один нюанс: ритуал Пасифаи представлял собой охранительную, а не агрессивную форму царского обряда мистической власти над землей. И не Пасифаи прах лежал в корове, а прах ее свекрови - Европы. Лежал там не только по праву старшинства, но и в силу той колонизаторской интонации, что была присуща имени первой критской царицы и связанному с Европой мифу. В “Греческих анекдотах” сохранилась следующая любопытная справка: “Адиунтский бык - так критяне называют солнце. Они утверждают, что солнце указывает дорогу при перемене местожительства в образе быка.” То есть, критяне, как и иудеи, не чужды были мистике и, отправляясь в поход, склонны были крепить моральный и политический дух колонистов ссылками на бредущего впереди войска быка. Память об этом обряде не исчезла и тогда, когда остров стал единым централизованным государством, потому что регулярно ее освежало воспоминание о первой критской царице Европе. Она, как мы знаем, не была коренной критянкой, происходила с Ближнего Востока, т.е. из того региона, где вслед быку переселялись израильтяне. И то, что, согласно мифу, Зевс, превратившись в быка, похитил Европу, перевез на Крит и сделал царицей, позволяет нам с полной верой и чистой совестью сказать, что на самом деле представляло собой “похищение Европы”. Конечно, то самое, что описано в Библии под названием “исход”. Пожалуй, в мифе о Европе наибольший интерес представляет не фор-ма сопутствующего агрессивного ритуала, а агрессивность самого имени царицы, давшей название целому материку. Но здесь - заминка. Согласно Геродоту, “женщина Европа происходит из Азии и никогда не приходила в ту землю, которая теперь у эллинов называется Европой”. Александрийский поэт Мосх по-своему, поэтически изложил обстоятельства этого казуса, навеяв царевне Европе сон следующего содержания:
“Две - она видит - земли за владение ею враждуют: Апелляция к судьбе - последнее убежище мифографа, не нашедшего объяснения взволновавшего его предания - говорит об одном, о со-вершенной темноте вопроса. Попробуем же и мы теперь, без ссылок на судьбу, включиться в давно начавшийся процесс увязывания имени финикийской царевны с названием лежащего против Финикии и Крита материка. Возьмем за отправную точку этимологию имени царевны, потому что уже в нем явственно слышатся агрессивные нотки. Еще древние воз-водили его происхождение к двум источникам: греческому и семит-скому. По-гречески “европа” традиционно истолковывается как “ши-рокоглядящая” (europe). Обычная параллель к такому толкованию - “волоокая”, коровий эпитет жены Зевса Геры, с которой Европа ино-гда отождествлялась. Однако параллелью с Герой смысл термина “широкоглядящая”, скорее всего, не ограничивался, у него, возможно, была и иная - хищническая интонация. Как и в современных, в древних языках “широтой” означался доста-точно большой круг понятий, но, что отличало их от современных, в древних под ней подразумевались, как минимум, две пространствен-ные категории, а не одна: и широта, и долгота. Так, египтяне, желая назвать человека “дальновидным”, говорили о нем как о человеке “с широким лицом”. Вполне допустимо, что и в имени царевны содер-жался этот элемент двупространственности и с вероятным алчным оттенком, в качестве титула царицы “широко и далеко глядящей”. Аналогом “широкоглядящей-европы” можно назвать русские “завидущие глаза”, но не в обидном, а в почетном смысле, приблизительно соответствующим - “на многое претендующая”, “далеко свои виды простирающая” и т.д. Подстать греческой в этом отношении и семитская этимология имени царицы Европы. Ее возводят к семитскому “?rb”, слову перешедшему и в греческий язык (erebos) со значением “мрак”, “тьма”, “морская пучина” и названием преддверий ада - Эребом. Но в греческом языке, видимо, смысловой запас слова “эреб” было больше обоймы значе-ний, обычно приводимой в словарях. Знаменуя собой область подземную, мрачную, адскую, оно выступало и как конкретный географический термин, пространственный ориентир. “Эреб” значил “запад”, страну заходящего солнца, вечернюю, с которой естественно ассоциировались представления о мраке и загробном мире. Поэтому Гезихий и указал: " Европия - страна заката или темная”. Таким образом, при двух различных этимологических источниках мы получаем один и тот же результат - хищнический подтекст имени Ев-ропы: с той разницей, что в греческом варианте оно означает экспан-сию как таковую (“широкоглядящая”), а в семитском - ее направление (Запад). Если суммировать оба разноязыких значения, что, конечно, недопустимо, но любопытно, то “Европа” может прозвучать как “Ал-чущая Запада”, что вполне подошло бы царицам Финикии и Крита - государствам, известным в древности своими походами в этом на-правлении. А о форме, в которую облекалась эта экспансия, можно прочитать в библейской книге “Исход”.
Похищение ЕвропыЕвропа (продолжение). Побывавший сравнительно недавно на Крите Жак-Ив Кусто описал один любопытный местный обряд: " Каждый год 6-ого января на северном побережье Крита, а именно в Иераклио-не, проводится торжественная церемония. Население выстраивается позади одетых в золото священников, и кортеж направляется в порт. На представительном священнослужителе с окладистой седой боро-дой головной убор, усыпанный драгоценными камнями. Служки, по-дойдя к воде, бросают в набегающие волны освященный крест - знак союза критян со Средиземным морем. И тут же молодые люди из кор-тежа прыгают в “бульон”, поднимая тучи брызг и пены...” Дух захва-тывает при чтении этих строк, ведь, описанному Кусто, обряду не меньше четырех тысяч лет. Прошедшие два тысячелетия и господ-ство христианства изменили в нем лишь то, что в море стали бросать крест, тогда как раньше, в знак власти над морем бросали кольцо. В одном из дифирамбов поэта Вакхилида описывается следующая история: когда царь Минос приплыл в Афины за данью, девушками и юношами в жертву ужасному Минотавру, на корабль критского царя, в числе других афинян, поднялся герой Тесей, называвший себя сы-ном Посейдона. В дороге Минос рассорился с Тесеем и:
“Воспалилось сердце Миноса, Та же история рассказывается у Павсания прозой: Минос упрекнул Тесея, ”что он не сын Посейдона, так как он не сможет вернуть ему перстень, который он носит на руке, если он бросит его в море. Гово-рят, что Минос с этими словами кинул перстень в воду, и передают, что Тесей вернулся из моря с этим перстнем и с золотым венком, да-ром Афродиты”. Человек - по природе своей существо властолюбивое, не знающее пределов насыщения этой, одной из самых могучих своих страстей. Поэтому нет ничего удивительного, что даже море, зыбкую, неуправ-ляемую и необоримую стихию, человек издавна пытался поработить, прибегая обычно, по бессилию, ко всякого рода магическим инсцени-ровкам. Например, когда шторм разрушил построенный персидским царем Ксерксом мост, он велел кунать в море кандалы (Геродот). И нетрудно догадаться, что швыряние Миносом в море кольца пред-ставляло собой тождественный по смыслу мистический жест. Скажем больше, не один Минос практиковал такого рода швыряние. Страбон упоминает, что самосский тиран Поликрат бросил в море кольцо, не-кий рыбак вернул его, достав из живота пойманной рыбы. В одной былине русского Беломорья герой роняет в море “с руки колечушко, злачен перстень”, его слуги забрасывают невод, но вместо перстня вылавливают три рыбы, последняя из которых почему-то бесценна. Таким образом, в швырянии колец в море угадывается система, а сис-темность бессмысленных жестов - лакмусовая бумажка древних мис-тических ритуалов. Венецианские дожи тоже любили надменное швыряние колец в море. Обряд этот справлялся в Венеции на праздник Вознесения ежегодно до XYIII века. Но самое интересное, что дожи выходили в венециан-скую лагуну для отправления этого ритуала на специальном судне с очень многозначительным названием - “Буччентаро”. Если перевести это название с греческого, то оно будет означать “бык-пустой бык” или “бык-кентавр” (bou-kentauros). В этой связи сразу же вспоминает-ся, что носы кораблей Клеопатры украшались изображениями кентавров. Таким образом, в мифе о похищении Европы проглядывает не только агрессивная царская магия земли, но и морская магия. Бык, якобы приплывший с Европой на спине от Финикии до Крита, на самом деле был судном с изображением быка на форштевне. Это судно в праздник выходило в море, и, вполне возможно, что на борту его в этот момент находился кентаврический саркофаг с прахом “европы”. Там же находился и “минос”, живой потомок Европы, он кидал в море кольцо в знак своей власти над водной стихией, и этот момент становился кульминацией морских торжеств древних критян. По-моему, так. Магия. Собственнический инстинкт не исключительная человеческая привилегия, он - удел всех живых существ. Жаждой безраздельного владения самкой, кормом, территорией обуяны все, даже насекомые, что говорить про человека, у которого это чувство просто выглядит более обостренным, сублимированным и нередко реализуется в мис-тических формах. Хотя, специально оговоримся. И зверю не чуждо то, что можно назвать “протомистикой” ритуалов власти. Метить мочой, потом, специальным секретом, следами когтей и т.п. все, что счита-ешь своим, настолько обыкновенно в животном мире, что не воспри-нимается как магия, но на самом деле является ею. Замечательный канадский писатель Фарли Моут рассказывал, как, ведя наблюдение за одним волком, он, в отсутствие зверя, пометил своей, писательской мочой свою, писательскую территорию, специально заехав на землю, уже отмеченную волком в собственность, и стал ждать, что из этого выйдет. Возвращавшийся с охоты волк, по словам Фарли Моута, налетел на писательскую границу, как на стену, хотя не стена была перед ним, а капельки мочи, но волк воспринял их именно так и в дальнейшем все свои маршруты строил с учетом этой невидимой, но необоримой преграды. Как бы незначителен ни был этот эпизод из жизни писателя и волка, в нем, как в капле воды, ясно отразилась мистическая сторона звериной души, уже знакомой с мистическим принципом pars pro toto (часть вместо целого) - главным принципом низшей первобытной магии. Не сам Фарли Моут стоял на пути волка, но только часть его естества, капелька мочи, однако для волчьего сознания этого было достаточно, чтобы мистически отождествить часть с целым и в соответствии с таким отождествлением скорректи-ровать свое поведение. Для человека магический принцип pars pro toto был в старину не ме-нее действенен, чем для волка, и широко использовался в хозяйствен-ной, лечебной, любовной магиях. Например, в любовной магии при “присушке” применялся такой прием: мужчина вызывал у себя обиль-ное потоотделение, вытирал пот платком и затем тем же платком вы-тирал предмет своей страсти, приговаривая про себя: ”Как у меня, раба божия, пот кипит и горит, тако же бы у тебя, рабы божия, кипело и горело сердце обо мне, рабе божием”. Таким образом, капельки пота заменяли влюбленному, как волку, капельки мочи, его самого и требовали перемены в поведении. Вместе с тем, человек не был бы царем природы, если бы ни был бо-лее совершенным магом, нежели его меньшие братья. Ему ведома ма-гия высшего порядка, магия символическая, та, где основным оруди-ем, инструментом манипуляций выступает не часть целого, а символ, договорной знак, чисто условная подмена реальности. Скажем, обмен кольцами при брачной церемонии - акт формальный, условный, но ко многому обязывающий. Кассирер не зря называл человека “животным, оперирующим символами”, для людей простой обмен кольцами - символами подчинения действенен и требует не символических, а реальных перемен в системе поведения, уровнях ответственности и т.д. Исключительной насыщенность элементами магии отличался и крит-ский царский ритуал - предмет настоящей реконструкции. Для нас особый интерес критский обряд вызывает тем, что ни любовь, здоро-вье или хозяйство - цель символических манипуляций, а власть над пространством. Прежде мы уже вычленили основные элементы критского ритуала власти, обретшие новую самостоятельную жизнь в виде греческих мифов. И теперь, прежде чем свести их воедино, опишем сопутст-вующие обряду детали, то, что можно назвать “фурнитурой” ритуала. В магии не бывает мелочей, любая ошибка в деталях способна исказить, затормозить, отменить действие обряда, поэтому отдельные элементы ритуальной фурнитуры требуют столь подробного рассмотрения, как и сам обряд в целом. Шкура. Трудно преувеличить ту роль, которая играла в царских ри-туалах древности шкура жертвенного животного. Обладание такой шкурой - исключительная привилегия спартанских царей и жрецов иудейского культа. Непременно сидя на тигриной шкуре, должен был принимать помазание на царство царевич в индийском обряде “рад-жасуя”. Сюжет знаменитого мифа о золотом руне практически исчер-пывается историей борьбы за шкуру жертвенного барана, символа царской власти. В древних погребальных ритуалах шкура жертвенных животных часто выступала в роли савана-саркофага. В одной древнеегипетской сказке говорится: ”Не похоронят тебя азиаты, не завернут тебя в баранью шкуру”. Покажется удивительным, но и знаменитая эгида Зевса представляла собой козью шкуру, содранную с кормилицы маленького Зевса - козы Амалфеи. Каков же смысл вкладывался в такую шкуру отчасти видно из слов Гомера об эгиде:
“..эгид, драгоценный, нетленный, бессмертный: У древних историков можно найти упоминания того, как воины ис-пользовали жертвенные шкуры в качестве мистических щитов, даже птичьи шкурки, и шли в бой, обернув ими руки (отсюда: “Со щитом или на щите!”). В рудиментарной форме и мы, потомки этих воинов, продолжаем чтить, трепетать, покрывать тела погибших, защищать и защищаться жертвенными шкурами, только в наши дни они транс-формировались в знамена, штандарты, хоругви, и т.д., то есть, в ткан-ные и раскрашенные аналоги звериных шкур. Значительную роль играли жертвенные шкуры и в критском царском ритуале. Судя по тому, что в описании индийской ашвамедхи упоми-налось некое покрывало, которым накрывалась царица при имитации совокупления с конем, и тому, что стыдливость не в характере древней обрядовой практики, можно предположит, что в критском обряде “пасифая”, т.е. здравствующая царица изображала совокупление с “талосом”, т.е. обошедшим остров жертвенным быком, облачившись в коровью шкуру. Что давало греческим мифографам дополнительное основание упорствовать в своем мифо-поэтическом толкования обряда. “Минос”, здравствующий государь, так же на протяжении всей цере-монии не расставался со шкурой, но, скорее всего, это была козья шкура - эгида его предка Зевса. Обернувшись в нее, он спускался в пещеру на горе Иде, где 40 дней постясь, спал на эгиде, ожидая вещих снов с небесными отеческими прорицаниями. Эгида вообще была главным атрибутом царской власти на Крите и без нее не обходилось ни одно серьезное торжество, “миносы” облачались в нее практически в тех же самых случаях, в каких много позднее европейские монархи облачались в порфиры, горностаевые мантии - рудименты все той же священной жертвенной шкуры. Минотавр. Как мы помним, плодом преступной связи Пасифаи с быком стал Минотавр, человекобык, живший в специально построен-ном для него подземном лабиринте. Минотавру приносили человече-ские жертвы, причем, судя по мифу о Тесее, для данного жертвопри-ношения предпочитались иностранцы. Что довольно характерно, так как древние культы вообще питали слабость к импорту и в особенно-сти любили жертвоприношения иностранцами. Но не потому, что бе-регли своих, а потому, что чужеземцы считались более ценным, адек-ватным богам даром. Гомер пел:
“Боги, нередко облекшись в образ людей чужестранных ( Одиссея 17,485 ) То есть, иностранная человеческая жертва представляла собой жерт-ву, тождественную предмету приношения, богу воздавалось богово, высшему существу - высший дар. И то обстоятельство, что Минотав-ру приносились в жертву афиняне, а не критские аборигены, говорит об исключительном положении человекобыка в критском пантеоне, где он, скорее всего, занимал положение “зевса”. В связи с темой человеческих жертвоприношений добавлю, что отно-сительно античности у современного читателя вообще сложилось до крайности искаженное, лубочное представление, будто она была зо-лотым веком, веком красоты, чистоты и невинности. Столь же пре-вратно судят ныне об античном культе. На самом деле, культ древних греков и римлян ничем не отличался от современного культа глухих местечек Амазонии и Папуа, был так же грязен, дик, суеверен и жесток. Вовсе не чужды были античному культу и человеческие жертвоприношения. Язычество ничего предосудительного или экстраординарного в них не находило, и они терпелись античным обществом вплоть до окончательной победы христианства IY веке. Достаточно сказать, что даже в Риме Юпитеру Латиарию до официального запрета язычества ежегодно жертвовался гладиатор. Античные писатели стыдливо называли человеческие жертвоприношения “тайной жертвой”, но этот эвфемизм никого не обманывал и все прекрасно знали, что имелось в виду. Просто в обязательном порядке человеческие жертвоприношения со-путствовали царскому ритуалу территориальной власти. После того, как с помощью троянского саркофага были опаханы стены Трои, “скудную кровь старика Приама юпитеров выпил алтарь” (Овидий). Опахав границы будущего Рима, Ромул убил брата Рема. Древние источники позволяют уверенно говорить и о виде жертво-приношения, свершавшемся при царском обряде власти, - это было всесожжение, т.е. человек целиком сжигался. В индийской мифологии сохранился рассказ о судьбе сыновей легендарного царя Сагары: во время 100-ой ашвамедхи исчез конь, 6000 сыновей царя Сагары в по-исках его спустились в загробный мир и нашли там коня рядом с ме-дитирующим мудрецом Капилой (букв. ”Рыжим”). Они набросились на него с упреками, и мудрец в ответ сжег их своим гневом. Позднее единственный, оставшийся в живых брат аскезой свел воды небесной Ганги на землю, она пала на прах сыновей Сагары, очистила его от греха и даровала братьям небесное блаженство. Перед ковчегом завета странным образом во время стоянки на Синае сгорели или, скорее, были сожжены Саваофом два сына Аарона (Лев.16,1-2) К этому событию в израильском стане есть одна любопытная латин-ская параллель. На праздник Луперкалий в Риме полагалось прикла-дывать жертвенный нож ко лбам двух знатных мальчиков, и они должны были при этом смеяться. Смех мальчиков в этом обряде - традиция чрезвычайно выразительная, потому что представляет собой рудимент былого всесожжения мальчиков. Дело в том, что при кремации лицевые мышцы человека съеживаются, раздвигая губы и обнажая зубы, на подобие улыбки, как говорили древние, человек “ощеривается”. Поэтому смех мальчиков под жертвенным ножом в Луперкалии - ясное свидетельство их прежнего всесожжения. Римская литература позволяет даже описать технологию сожжения мальчиков. Их сжигали в медном полом жертвеннике, сделанном в форме быка. На это в частности указывает легенда Бычьего форума в Риме. Согласно ей, жил на этом месте некий Как - зверочеловек, по-рожденный богом-кузнецом Вулканом, “потому-то из пасти черной пламя и дым изрыгал великан кровожадный” (Вергилий). Этот Как имел привычку убивать странников, но сам погиб от рук Геркулеса, и на том месте был учрежден культ в честь данного события. Если же сопоставить легенду о Каке с сообщением апокрифического жития святого Ипатия, будто святой был сожжен в медном полом быке ни где-нибудь, а именно в Риме. Чего во времена Ипатия быть не могло, но могло попасть в его житие, как отголосок давней ритуальной прак-тики на римском Бычьем форуме. Таким образом, можно догадаться не только о том, что два мальчика в Луперкалии сжигались, но и сжи-гались в специальном кентаврическом жертвеннике. Возвращаясь сейчас из Рима на Синай, остается сказать, что точно также кремировались и тела двух сыновей Аарона. Как уже говори-лось, они были сожжены пред ковчегом завета, т.е. перед кентавриче-ским саркофагом с мощами Иосифа Прекрасного. Что весьма сим-птоматично, так как кентаврическая форма ковчега повторялась в форме жертвенника для всесожжений, что стоял перед ковчегом заве-та в скинии, и в котором, скорее всего, и были сожжены сыновья Аа-рона. Он также был медный, полый и быкоподобный. В Библии ска-зано: " И сделай жертвенник... И сделай рога на четырех углах его, так чтобы рога выходили из него; и обложи его медью... Сделай его пустым внутри” (Исх.27,1;8). Если поискать аналог жертвеннику всесожжения израильтян, то дале-ко от Синая идти не придется. Рядом, в Финикии, на родине Европы, кентаврический жертвенник для людского всесожжения являлся рядо-вым предметом культа. То, что в Финикии практиковались человече-ские жертвоприношения, известно еще из Библии, а вот какова была их технология, можно прочитать в “Схолии к “Государству” Плато-на”: “Карфагеняне, в целях почитания Кроноса, когда стремились достигнуть какого-нибудь важного предмета. Давали обет в случае исполнения задуманного посвятить одного мальчика богу. Этого ре-бенка они сжигали, в то время как медный Кронос стоял у них с рука-ми, обращенными ладонями к медной жаровне. Когда пламя охваты-вало рот сжигаемого, то члены тела начинали содрогаться и рот ока-зывался раскрытым наподобие смеха”. Не только иудеи и финикийцы использовали кентаврические жерт-венники для людских жертвоприношений. Античные писатели упо-минают в связи с такого рода практикой еще имена египетского фа-раона Бусирида и сицилийского тирана Фаларида. У Овидия мы читаем:
“Есть рассказ: девять лет лежал плодоносный Египет Не вызывает сомнений, что и в критском царском ритуале использо-вался именно кентаврический жертвенник. В “Схолии к “Одиссее”” он путается с “талосом” - быком, обходившим остров, и носит имя Гефестотевкон (созданный Гефестом), он описывается достаточно точно:” Говорят, что Гефестотевкон, данный Зевсом Европе в качест-ве стража, особенным образом карал нападавших на Крит. А именно, он прыгал в огонь, и, раскалясь, душил их в своих объятиях, в то вре-мя как они, сгорая, ощеривались на него”. Сведя теперь воедино сказанное, можно довольно точно описать то, что фигурирует в греческой мифологии как сын Пасифаи - Минотавр. Он - быкоподобный кентаврический жертвенник, медный и полый. Вероятно, большую часть времени он хранился в глубине царского дворца в Кноссе, находящегося под землей, обширного и чрезвычайно запутанного. Что, вероятно, и породило легенду о живущем в лабиринте, быкоподобном чудище, требующем человеческих жертв. Но на самом деле иностранцев предавали всесожжению в “минотавре” не во дворце, а на площади перед ним, и во время этой процедуры позади “минотавра”, как ковчег завета позади жертвенника при исходе, стояла “европа”, т.е. кентаврический саркофаг с мощами прародительницы “миносов”. Причастие. Иностранцев к такому жертвоприношению начинали го-товить заранее. Это могли быть любые иностранцы, данники Крита или команда, разбившегося у берегов острова судно; главное, чем не-обычайней, чужестраннее смотрелись они - тем лучше. В соответст-вии с общей культовой традицией: ублажать по возможности жертвы, обреченные на заклание, - этим иностранцам, скорее всего, предос-тавлялась полная свобода и исполнение желаний. Уверенности при реконструкции этого пункта придает то, что в древней Индии, помимо “ашвамедхи” (жертвоприношения коня) существовал обряд “пурушамедхи” (жертвоприношения человека), представлявший собой почти точную копию ашвамедхи, но считавшийся мощнее и действеннее, так как сопровождался человеческой жертвой. Так вот, важным пунктом правил пурушамедхи было то, что брахман, обреченный на заклание, мог год своевольничать и получать все, что ни пожелает, кроме женщин. Как рудимент старинной культовой практики, правило ублажать будущую жертву дожило до наших дней и в современном судопроизводстве трансформировалось в священный подход к последней просьбе казнимого преступника, исполнение которой дело чести. Убивались иностранцы каким-то каменным орудием, и не даром на некоторых критских монетах есть изображение Минотавра с камнем в руке. Однако какая форма придавалась камню, об этом можно поспорить. Вариантов два: это был либо просто каменный нож, либо обоюдоострый каменный топор (лабрис) - символ верховной власти на Крите. К архаике культ всегда питал такую же слабость, как и к импорту, поэтому нет ничего удивительного, что для орудия жертвоприношения избирался такой реликтовый материал, как камень. В Риме при заключении договора жрец убивал свинью камнем, который специально хранился для этой цели в храме Юпитера Фереция (Побивающего) и назывался “юпитеровым камнем”. Славяне именовали такие камни “перунами” в честь верховного божества славян. Вместе с тем, на роль орудия убийства с полным правом мог претен-довать и обоюдоострый каменный топор древних критян, к которому восходят все нынешние европейские геральдические знаки, где при-сутствует удвоение обычных, земных предметов, например, византийский двуглавый орел. Так вот, на использование такого топора при жертвоприношении иностранцев на Крите, кроме всего прочего, указывает его название - “лабрис”, давно связываемое с мифическим названием жилища Минотавра - лабиринтом. Жрецы, принимавшие участие в убиении, уверен, подвергались в той или иной форме остракизму. Они могли, как иудейский священник, закалывавший рыжую телицу, делаться нечистыми, неприкасаемыми на какой-то срок. Или как египетский бальзамировщик (называвший-ся “камнем Эфиопским”), в чьи обязанности входило делать надрезы на покойнике, должен был бежать сломя голову, а остальным бальза-мировщикам полагалось гнаться за ним, проклиная и швыряя камни (“как бы на него беззакония слагали” - Диодор Сицилийский). Нако-нец, третий вариант: они могли, как афинский жрец-быкоубийца в об-ряде Буфоний сразу же отправляться в изгнание; вместо жреца в Афинах судили топор в Пританее, где обычно судили неодушевлен-ный предметы, и в наказание бросали в море. Какую именно версию остракизма избирали для жреца критяне, решить трудно, но какая-то кара за ритуальным убийством следовала, умерщвление богоподоб-ных иностранцев - слишком серьезный проступок, чтобы остаться безнаказанным. За убийством следовала кремация в чреве “минотавра”. И вот о том, почему тела чужестранцев кремировались, следует сказать особо. Дело в том, что сами иностранцы не мыслись в старину богами в полном смысле этого слова, они были духовным полуфабрикатом, полубогами. И требовалась особая процедура, доведения их до полной божественной кондиции. Эту функцию выполняла кремация. Считалось, что огонь способен пожрать в живом существе все, что есть в нем земного, не тронув божественного. Овидий, описывая апофеоз Геракла, вкладывает в связи с кремацией в уста Зевса такие слова:
“Все победив, победит он огонь, созерцаемый вами. Точно так же думали критяне, поэтому только обращенный во прах чужестранец считался достигшим полноты божественного естества. Иностранный пепел обретал абсолютную ценность, и именно, чтобы не растерять его, жертвенник-”минотавр” делался полым. Далее пепел смешивался с водой, и эта смесь использовалась в каче-стве причастия. Вода при этом исполняла ту же очистительную функ-цию, что и огонь. По представлениям древних, вода также могла смыть с человека все земное, не тронув божественного. У Овидия мать Энея Венера повелевает духу реки:
“...что смерти подвластно, с Энея Вместе с тем, вода употреблялась в критском причастии не всякая, а взятая из особого, священного источника, отождествляемого по своим функциям и значению с тем, что люди античности называли рекой Стикс, Летой или Стигийскими болотами, воды, пограничной между царством мертвых и царством живых. Можно даже довольно уверен-но сказать из чего, из какой посуды пилось четыре тысячелетия назад на Крите такое причастие: это было бычье копыто. По древним пред-ставлениям, ни глина, ни стекло, ни металл не держали воду Стикса, только копыто быка. Критский царский ритуал власти. В бычьем копыте держал некую “пищу от нимф” и легендарный критский мудрец Эпименид. Еще он был известен тем, что остановил в Афинах моровую язву. И те прие-мы, какими Эпименид при этом пользовался, ясно указывают на его хорошее знакомство с критской ритуальной традицией. Диоген Ла-эртский пишет об Эпимениде:” Собравши овец, белых и черных, он пригнал их к Аресову холму и оттуда распустил куда глаза глядят, а сопровождающим велел: где какая ляжет, там и принести ее в жертву должному богу...Некоторые же говорят, что причиной мора он назвал Килонову скверну и указал избавление от нее; и когда умерли двое юношей, Кратин и Ктесибий, несчастье миновало.” Надеюсь, чита-тель обратил внимание на узнаваемые в рассказе обрядовые элемен-ты: использование животных-навигаторов и жертвоприношение двух юношей, на подобие двух сынов Аарона. Древние приписывали Эпимениду специальное сочинение “О жертво-приношениях в критском государственном устройстве”, в котором, наверно, было подробно описано все то, что мы пытаемся здесь ре-конструировать. Но оно утрачено, и настоящее сочинение представляет собой, заведомо не лишенную изъянов, попытку восстановить потерю, заочным умозрением описав то, что некогда было описано очевидцем. Праздник этот, который можно назвать “праздником царского про-странства” или “праздником критской государственности”, справлял-ся раз в девять лет (на этой цифре сходятся практически все древние источники). Готовиться к нему начинали заранее, за 9 месяцев, в ап-реле. В этом месяце отбирался в критских стадах наилучший по ста-тям белый или рыжий бык (оба цвета символизировали солнце). Тогда же из числа знатных заложников, данных Криту, или из потерпевших кораблекрушение отбирались два юноши. Их обряжали в царские одежды, предоставляли все удовольствия царского двора, включая наложниц кносского владыки. Вывожу это из того обстоятельства, что в жертву предназначалась именно пара, а ни какое-либо иное число. То есть, двое чужестранцев подменяли царственную чету, некогда приносимую в жертву (см. Дж. Фрэзер “Золотая ветвь”). И для полноты иллюзии будущим иностранным жертвам предоставлялись все царские почести и удовольствия, т.е. удовольствия, соответствующие рангу особ, которых они должны были подменять под топором жреца-палача. Наконец, наступал тот долгожданный всеми критянами, погожий, ян-варский день. Из северного, обращенного к морю входа кносского дворца, резиденции критских царей, появлялась длинная процессия. Впереди - “талос”, бык с золоченными жертвенными рогами. За ним - на длинных медных шестах выносился “минотавр”, кентаврический, медный, полый жертвенник. Далее - специальная жреческая коллегия везла “европу”, кентаврический саркофаг с мощами прародительницы царского дома. За “европой” следовала, еще без знаков отличий, царственная пара - “минос” и “пасифая”. А далее - густая толпа представителей всех, существующих на Крите жреческих коллегий: куреты, корибанты, идейские дактили, кабиры, тельхины. “Минотавр” устанавливался в центре площади перед дворцом, в нем разводили огонь, и пока он разгорался, отвлекая внимание толпы, из подземелья выводились два юных иностранца в черных украшенных звездами столах. Специальный жрец ударом обоюдоострого, камен-ного топора убивал их, бросал топор и убегал под выкрики и брань толпы. Топор тут же, на месте судили и приговаривали к утоплению. Тела жертв клали на вытянутые вперед и вверх руки “минотавра”, и они скатывались в раскалившееся чрево жертвенника. Это был пер-вый этап государственного критского праздника. Следующий этап начинался в тот же день, посвящен он был царскому овладению морем и начинался у того же северного, морского выхода кносского дворца. Состав процессии был прежним, за вычетом “минотавра” оставленного остывать на площади. “Минос” с “пасифаей” успевали сменить облачение, оба выходили теперь в рогатых, царских венцах, на ней - мантия из пятнистой коровьей шкуры, на нем - эгида, шкура рыжей козы. Путь до моря был недалек. У берега процессию ждала царская галера с резным быком на форштевне. “Минос”, “пасифая”, “европа”, “талос” - все грузилось на ее борт, и судно отходило, окруженное множеством лодок. Однако из бухты галера не выходила. Пройдя не-сколько метров, она останавливалась, далее читалась молитва и “па-сифая” бросала за борт топор, а “минос” - золотое кольцо. Лучшие критские ныряльщики кидались с лодок в пучину за кольцом, и тот, кто его доставал, получал венок и звание “сына Посейдона”. Самая важная часть обряда наступала с возвращением процессии в Кносс. Смесь священной воды из реки мертвых с жертвенным пеплом из “минотавра” наливалась в бокал, сделанный из бычьего копыта. Из этого бокала пили и “минос” и “талос”. С этого момента пути обоих: царя и быка - расходились. “Минос” отправлялся к горе Иде, где в священной пещере, убежище Зевса-младенца, ему предстояло провести сорок дней в посте и молитве. Уводили из Кносса и “тало-са”, за те же сорок дней ему предстояло обойти весь остров. Что делал эти сорок дней “минос” отчасти дает представление житие Пифагора. Вопреки распространенным представлениям, Пифагор - фигура мистическая и, скорее всего, фантастическая, слепленная из нескольких культовых, жреческих легенд. Его часто путали с упомя-нутым прежде критским жрецом-мыслителем Эпименидом, и не без причины. Пифагор был женат на критянке и специально ездил на Крит. Характерную запись сделал в связи с этой поездкой биограф Пифагора Порфирий: " Приехав на Крит, он побывал у жрецов Морга, одного из идейских дактилей, и принял от них очищение камнем-громовиком, ложась ниц поутру у моря, а ночью у реки в венке из шерсти черного барана. Спускался он там и в так называемую Идейскую пещеру, одетый в черную шкуру. Пробыв там положенные трижды девять дней, совершил всесожжения Зевсу.” Почти наверняка, все то же делал “минос” во время праздника критской государственности, к сказанному о Пифагоре здесь можно добавить только, что “минос” все сорок дней постился, спал на эгиде, козьей шкуре, и ожидал, что сны его будут вещими, предписывающими царю на следующие девять лет образ политической и законодательной деятельности. Что касается “талоса”, то он за эти сорок дней обходил города и се-ления критского побережья во главе огромной и шумной процессии. Его сопровождали жрецы всех критских коллегий, которых простой люд считал “чем-то вроде людей, боговдохновенных и пораженных вакхическим безумием, которые в образе служителей божества при совершении священных обрядов устрашают людей военной пляской, исполняемой в полном вооружении под шум и звон кимвал, тимпанов, и оружия в сопровождении флейты и воплей” (Страбон). В момент экстаза одни жрецы, жертвенными ножами ранили себе руки, пили кровь и, упившись ею, пророчествовали, а другие толковали поведе-ние ”талоса”, так же пророческого для следующих девяти лет. Например, если бык мычал при входе в селение, это считалось к добру, если лизал что-нибудь - к лиху. В середине февраля “талос” и “минос” возвращались в Кносс, и начи-налась заключительная фаза обряда. “Пасифая”, завернувшись в коровью шкуру, имитировала совокупление с “талосом”, но с живым быком, а не с мертвым конем как в ашвамедхе. Дальше “минос” привязывал быка к алтарю Зевса-Хранителя и насыпал на него ячмень с пшеницей. Здесь наступал момент кульминации ритуала, к одной точке сходились бык, царь и бог. Дело в том, что основным показателем зрелости, полноты и точности религиозного обряда может служить соблюдение классического ритуального триединства, в котором жертва, жертвователь и принимающий жертву составляют одно. Одно - если не по существу, то по имени (что в представлениях древних практически не различалось). Например, в случае отправления царского ритуала, в котором использовалось животное (скажем, бык) содержание обряда далеко не исчерпывалось простой жертвенной формулой: царь - быка - божеству. Потому что и царь обычно именовался “быком”, “туром” и считался воплощенным богом, и бык мыслился в ритуале не обычным животным, а царем животного мира и богом. И божество, которому предназначалась жертва, являлось непременно царем, главой небесной иерархии, с образом которого традиционно связывался образ быка (в виде одного из земных воплощений, эпитета, ездового животного и т.д.) Таким образом, все участники церемонии, будучи связаны узами иерархического (царь), духовного (бог), энергийного (бык) родства, составляли некую единую по образу и существу триаду культового действа, в котором все прино-силось в жертву всем: царь - царя - царю, бык - быка - быку, бог - бога - богу. Именно в этом контексте можно считать кульминацией ритуала крит-ской государственности тот момент, когда “минос” и “талос” сходи-лись у алтаря Зевса-Хранителя. Царь привязывал быка к алтарю, на-сыпал на алтарь ячменя с пшеницей и, пока бык ел, вскрывал ему сонную артерию. Кровь быка собиралась в специальную чашу, царь пил из нее сам, поил “пасифаю” и других членов царской фамилии, кропил алтарь и медные стеллы, с вырезанными на них законами. По-том начинался торжественный обход царского дворца, во время кото-рого “минос” мазал жертвенной кровью косяки входов. А когда про-цессия возвращалась на площадь, царь трубил в священный козлиный рог, “рог Амалфеи”, толпа набрасывалась на ослабевшего от потери крови быка и разрывала его на части, причащаясь вперед, на ближайшие девять лет божественной плотью. На этой вакхической ноте критский обряд пространственной власти и заканчивался. Эпилог. Из века в век, непрерывно свершалось на Крите это гранди-озное таинство. Но вот наступил великий и страшный XII век до Р.Х., когда весь мир смешался в хаосе переселений и битв. Среди прочих погибла и Критская держава, последовавшее запустение острова и следы копоти на фресках кносского дворца - наглядное свидетельство масштабов катастрофы тех лет. Территория острова раздробилась на множество слабосильных государств, часть беженцев с Крита осела в Афинах и попыталась на родине возобновить отечественное государственное культовое действо. Но так как Афины были республикой, а не монархией, обряд удалось привить по самой укороченной, республиканской схеме: без “миноса”, ”пасифаи”, ”минотавра”, и “европы” с одним только “талосом”. В таком укороченном виде критский обряд под именем Буфоний (“праздника быкоубийства”) дожил в Афинах до IY века по Р.Х., века конца язычества и умер вместе с ним. Но нам интересны не столько реальные исторические конвульсии древнего обряда, сколько его “загробная”, умозрительная жизнь. Подобно космосу, родившемуся из Большого взрыва, когда разорван-ный на куски гигантский сгусток энергии, сменив свою суть, субстан-цию, понесся по вакууму , материализуясь и дробясь в разлете на га-лактики, светила и планеты, так и критский царский ритуал, взорван-ный исторической кармой, осколками ворвался в художественное пространство человечества, и поменяв свою ритуальную суть на ми-фологическую, начал новую жизнь всеми своими маленькими и большими фрагментами в стихах, картинах, пьесах. И, наконец, самое интересное, что все эти высокохудожественные Ев-ропы, Миносы, Пасифаи, Минотавры, своими образами бередящие ранимую читательскую и зрительскую душу, - на самом деле лишь слабый и странный отголосок банального властолюбия, неистреби-мой природной жадности всего живого к пространству. И породила эти высокохудожественные образы все то же чувство, которое по сей день заставляет какого-нибудь старого матерого волка ясным мороз-ным утром кропить капельками мочи окрест родного перелеска. Вот что любопытно...
|