|
|
Александр Афанасьев
Отрицательное ясновидениеапофатическое богословие принципы и перспективы
ОГЛАВЛЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ ! Узнав, что эта книга о Боге, не спеши захлопывать ее, читатель. О Нем еще не все сказано, и, мниться, не сказано главное. Во всяком случае, существующий на сегодня разброд по вопросам веры не только в обывательских го-ловах, но и в умах философствующих, ясно свидетельствует, что Истиной не владеет никто и, в лучшем случае, обладает лишь частью ее, тщетно выдаваемой за целостное знание. А между тем, нельзя сказать, чтобы проблема Бога, су-щества Его и отношения к миру была второстепенной, волнующей лишь корыстные или праздные умы. Все мы под Ним ходим: и те, кто, подобно блаженному Августину, приписывают Божественному промыслу даже свою зубную боль, и те, кто прожил жизнь с ощущением бого-оставленности. “Дух веет, где хочет” (Ио.3,8), точнее, веет везде и, как поток нейтрино, частиц без массы, незримо, неслышно пронизывает всю нашу жизнь без изъятья, являя Себя самым непредсказуемым образом и в самых неподходящих, на обывательский взгляд, местах. По-этому не торопись захлопывать эту книгу, читатель. Давай, вместе посмотрим, как на протяжении всей своей истории человечество искало Бога, на чем в этих исканиях основывалось, к чему поиски привели, на чем закончились и какие выводы из этого следуют.
“То истинно, что великое есть Мигель де Молинос
Дальнейшее - молчание...
“Небытие чревато бытием...
Тот, кто познал истоки пустоты, У Чэньэнь
“Познание о том, что Бог есть, от Него же всем чрез природу всеян-но,” - писал Василий Великий, писал, вряд ли представляя все мас-штабы своей правоты. Современная этнография свидетельствует: нет на свете самого захудалого, самого забитого племени, которое было бы обделено знанием о существовании Бога или каких-либо иных фе-номенов высшего по отношению к этому миру порядка. Прав был Василий Великий и в том, что богословское знание рассе-янно во всей окружающей нас природе. На это ясно указывает то, что первым, начальным религиозным выводом, сделанным человеком на путях исканий Божества, явилось обожествление природы, окружаю-щего мира, наивное отождествление Творца и твари (сотворенного мира) . Поэтому, когда Фалес Милетский говорил, что “все полно бо-гов”, он тем самым формулировал не только личную, но и характер-ную для древности общественную точку зрения на Абсолют и приро-ду. В науке такая богословская концепция вселенского, всеприродно-го обожения получила название пантеизма. И хотя она давно утратила прежнее господствующее положение, в роду человеческом еще находятся экзальтированные особи, что продолжают служить твари, идолопоклонствовать, простодушно путая природу с ее Создателем, конечное с Абсолютным. Вместе с тем, в истории человечества не бывало такого, чтобы весь окружающий нас мир обожествлялся совокупно, без изъятья. Божест-венный статус получали лишь отдельные его предметы и явления. И если поискать принцип, которым руководствовался человек нарекая что-либо из окружающего Божеством, то им окажется ПРИНЦИП ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ. Обожествлялось все, что так или иначе выходило за пределы повседневности, обыденности, нормы. Инка Гарсиласо де ла Вега оставил длиннющий (полностью здесь не воспроизводимый), но очень выразительный список предметов культа у древних перуанцев. По его словам, индейцы название “вака” (свя-щенный предмет) “давали любому предмету, который своей красотой или великолепием выделялся среди других однородных (предметов), будь то роза, яблоко, или кальвиль, или любой другой фрукт, который был на дереве лучшим и самым красивым из всех... В противоположность этому они называли (словом) “вака” чрезвычайно некрасивые и безобразные вещи, вызывающие ужас и удивление; так они давали это имя огромным змеям из Анд длиной в 25 и 30 футов. “Вакой” также называли выходящие из ряда вон случаи, как-то женщину рожавшую из одного живота близнецов, и мать, и близнецов они называли этим именем из-за необычайности родов и их рождения...Они называли “вакой” гигантскую горную цепь Сьерра Невада, которая идет вдоль всего Перу до пролива Магеллана за ее длину и высоту: ибо она действительно вызывает огромное восхищение и тех, кто смотрит на нее со вниманием. Они дают это же имя очень высоким вершинам, которые выделяются среди прочих вершин, словно высокие башни среди обыкновенных домов”. Исключительность природы Божества - это то, что можно на-звать универсальным и родовым для религиозных представлений человека, независимо от времени и пространства. Исключителен и камешек на алтаре дикаря, и Абсолютный дух Гегеля: различаются они лишь степенью исключительности. Один известный исследова-тель первобытных культур писал:”...большинство народов на низшей ступени дикости обладают по крайней мере зачаточным представле-нием о неких сверхъестественных существах, которые могут быть на-званы богами, хотя и не совсем в нашем смысле слова. По всей веро-ятности, это зачаточное понятие представляет собой росток, из кото-рого постепенно развились представления цивилизованных народов о Божестве. Если бы мы до конца могли проследить ход развития религии, то обнаружили бы, что наши представления о Божестве единой и неразрывной цепью связывается с представлением дикарей” (Здесь и далее выделено мной - А.А.).Высказываясь так, Тэйлор был даже более прав, чем думал. Не просто верования цивилизованных народов, но даже иссушенная рационализмом вера сегодняшних фи-лософов и даже все, что нам предстоит придумать по этой части - все это прямой потомок веры наших первобытных предков, родная сестра нынешней веры загнанного в амазонские джунгли племени. Поскольку, в какие бы формы ни рядилась религия, религиозная философия и их суррогаты, основа их одна - принцип исключительности. БОГ НЕ НОРМА, А АНОМАЛИЯ - это для всех и на все времена. Классики марксизма любили, метя в античный пантеон, говорить, что религия есть прямое отражение земного в небесном. И не без основа-ний. Античные боги, действительно, и обликом, и нравом очень по-ходили на людей. Однако сходство - еще не тождество. И если поко-паться в античной литературе, то наберется внушительный список примет, из которого следует одно: боги греков и римлян были нелю-ди. Судите сами:
“И тотчас нетленная кровь показалась, Гомер “Богов можно узнать по их очам; они все время взирают пристально, и веки их никогда не смыкаются. Еще более по их поступи: они пере-двигаются не переставляя ног, каким-то воздушным потоком.” Гелиодор “Груди своей не давала Лето златоэфирному Фебу: Нектар Фемида впустила в нетленные губы младенца”. Гомер “... поссорилась Гера с супругом И не познавши любовных объятий родила Гефеста”. Гомер “Ибо не ведала мук, нося меня и рожая, Мать, но безболезненно на свет из родимой явила утробы”. Каллимах “Феб стоны стал издавать - ведь лик небесный слезами Не подобает влажнить?” Еврипид “О богине вещал тонкий ее аромат”. Овидий “Как мне тебя называть? Ты лицом не похожа на смертных, Голос не так звучит, как у нас. Ты верно богиня”. Вергилий “Тот, кого люди зовут Скамандром, а бессмертные Ксанфом”. Гомер “Не раз любили сестер своих боги...свой у всевышних закон”. Овидий “Все про богов сочинили Гомер с Гесиодом совместно, Что только срамом слывет, и позором что люди считают”. Ксенофан
Даже из этого весьма неполного реестра видно, как не прав был Гераклит, большой любитель покритиковать отечественное мифотвор-чество, когда вопрошал и сам отвечал: ”Что такое люди? Смертные боги. Что такое боги? Бессмертные люди”. На самом деле отличия между людьми и богами простирались гораздо дальше пункта о смерти и бессмертии. Богини не по-людски зачинали, рожали, кормили детей, у античных богов была своя мораль, специфический облик, диета, походка, взгляд, голос, запах, лексика. И в этом нет ничего необычного. Если обратиться к другим мифологиям, то картина будет практически той же: наряду с грубейшим антропоморфизмом в представлениях о высших феноменах непременно будет присутствовать нечто, что указывало на божест-венную нелюдимость. Так отождествляя-растождествляя богов и людей, ни шатко, ни валко богословствовали наши предки, пока в недрах культуры не зародилась философия, а вместе с ней и богословие в собственном смысле этого слова. И именно с этого момента начался долгий и чрезвычайно интересный процесс постижения природы Божества, отношения Его к миру и характера их взаимосвязей. Факт возникновения богословия, как отдельной научной дисциплины, замечательный сам по себе, вдвойне замечателен тем, что перевел че-ловека на новую по-настоящему уникальную ступень его развития, впервые реально отделив его от животного мира, прочей земной тва-ри. По поводу человеческого богословия, как совершенно оригиналь-ной черте тварного бытия, весьма остроумно высказался Симеон Но-вый Богослов: ”Нам надлежит знать только, что Бог есть, но доиски-ваться узнать, что есть Бог, это не только дерзко, но и бессмысленно и неразумно. Горшечник, делающий сосуды из праха, при всем том, что они одного с ним естества (ибо и он из праха), никогда не слы-шал, чтобы какой-либо сосуд, из выделанных им, начал расспраши-вать и расследовать, что такое горшечник”. И тем не менее человек оказался тем горшком, который взялся препа-рировать своего Горшечника. Причем, началось это достаточно давно. Рассказывают, что еще тиран Гиерон спросил однажды философа Симонида: ”Что есть Бог?” Мудрец попросил один день на размышление, потом два, потом еще четыре дня и, наконец, ответил:” Чем больше я о Нем думаю, тем непостижимее Он кажется”. Коллеги Симонида по богословию и на сегодняшний день мало что могут прибавить к сказанному. Однако богословие существует и даже успело разделиться в себе на несколько специальных отделов. Интересующее нас учение о божественном Существе, о Его природе получило название апофатического, т.е. негативного, отрицательного богословия (от греч.apofazis - отрицание). И о Причине, по которой оно получило такое странное, на первый взгляд, название - весь наш дальнейший рассказ. Последовательность богословских исканий можно представить сле-дующим образом. Что “Бог не человек” (Чис.23.19), стало ясно едва ли не сразу. Человек слишком хорошо знает себя, свою беспомощ-ность, зависимость, недальновидность, чтобы всерьез обольщаться на собственный счет. Поэтому к земным богам издавна стали причислять только редких в силу разных причин представителей народа, а богам бессмертным, как показано выше, придавать черты бесчеловечности. Всего этого показалось мало философии, и она повела решительное наступление на религиозный антропоморфизм: “Нет у Него головы человекообразной, что члены Смертных венчают, ни рук, что, как ветви из плеч вырастают, Нет ни быстрых колен, ни ступеней, ни частей волосатых”. Емпедокл На богов больше чем люди, кажется, походили животные. Во всяком случае, они, будучи одушевлены, от человека сильно отличались и внешностью, и повадками. А бесчеловечность - божественный знак. И хотя рано обнаружились у животных те же человеческие слабости: бессилие, зависимость от внешних обстоятельств - отсутствие у человека ясных представлений о внутренней жизни зверей, позволяла ему приписывать животным исключительную прозорливость и бога-тую духовную жизнь. Недаром даже такой вдумчивый деятель как Цицерон мог всерьез писать о религиозном чувстве у слонов (“О природе богов”), а крупнейший критик христианства Цельс мог без тени иронии заявлять, что “существуют разговоры у бессловесных животных, более святые, чем у людей”. Однако уязвимость позиции зоолатрии была слишком очевидна, что-бы ищущий ум мог на ней всерьез останавливаться. Разочарование человека в себе и своих меньших братьях сделало процесс поиска Бо-жества лавинообразным, заставило богослова ревизовать всю вселенную на предмет отыскания, постоянно ускользающего и одновременно ощущаемого рядом, духовного Фантома. Блаженный Августин так в “Исповеди” описывал последовательность своей религиозной ревизии вселенной:” Я спросил землю о Боге, и она ответила мне: ”Я не Он”, я спросил море, и глубины, и пресмыкающихся, и они отвечали:” Мы не Бог, ищи Его над нами.” Я спрашивал легкий ветерок и всю воздушную вселенную, но все ее обитатели отвечают:” Анаксимен ошибся, я не Бог”; я спрашиваю небо, солнце, луну, звезды. “Не мы”, - отвечают они, - “тот Бог, Которого ты ищешь,” и я спрашиваю все вещи, которые стоят у ворот моего тела: - ”Скажите мне о Боге моем - ведь вы не Бог”... Августин, стоящий со своим вопросником перед космосом, - явление отнюдь не уникальное. Индийская философия превратила такого рода вопрошания в своеобразную богословскую игру. Называемая иногда “адхьяропавадой”, иногда “атманбодхой”, игра эта заключалась в следующем: несколько брахманов, усевшись кружком, обозревали окружающий мир и, выудив из него глазом нечто (огонь, ветер, дерево, камень, луну и т.д.), поочередно спрашивали: ”Это - Бог?” После недолгого размышления следовал общий, довольно банальный на сегодня, но довольно оригинальный для древности ответ: ”Нети - нети!” ,т.е. “не то - не то”. И заканчивалась богословская игра лишь тогда, когда все, что попадало в поле чувств, получало эту убийственную характеристику. Словосочетание “нети-нети” (“не то - не то”) можно считать ключе-вым для учения о Божестве, лозунгом апофатического, негативного богословия. Потому что любое обращение к теме Существа Его, по-пытка уяснить Его природу на любых стадиях богопознания выносит один и тот же вердикт -”Нети-нети!” Или, как очень верно высказался по данной проблеме Сергий Булгаков:” Про Абсолютное нельзя ска-зать что Оно есть, как нельзя сказать, что Его нет: здесь умолкает в бессилии человеческое слово, остается только молчаливый философ-ско-мистический жест”. Отвергнув вслед человеку и животным все видимое, слышимое, ощу-щаемое, т.е. все чувственное, древнее богословие в своем нигилисти-ческом запале на какой-то момент не решилось идти дальше и оставило Богу факт существования, единство, творчество, разум, волю, моральные и правовые установки. Составляя мозаичный портрет Абсолюта в том виде, в каком представляли Его себе богословы первых веков серьезного философствования, можно сказать, что выглядел Он так:” Он весь - зрение и весь слух, но дыхания в Нем нет; и Он весь - ум, разумение и вечность” (Ксенофан), “Бог есть деятельность” (Аристотель),”невидимое, но видящее, не слышимое, но слышащее, невоспринимаемое, но воспринимающее, непознаваемое, но познающее” (Брихадараньяка-упанишада), “Бог есть живое существо, бессмертное, разумное, совершенное или же умное в счастье, не приемлющее ничего дурного, а промысел его - над миром и над всем миром и над всем, что в мире; однако же Он не человекоподобен. Он - творец целокупности и словно бы родитель всего” (Зенон),” Он был благ” (Платон), “Его невозможно постигнуть иначе, как словом “Сущий” (Катха-упанишада). Если присмотреться к той иконе, что рисует нам древняя философия, то окажется: древнефилософский портрет Бога почти не отличается от того божественного образа, который живет в сознании среднего верующего европейского обывателя сегодня. По расхожим нынешним представлениям, Бог существует, Он един, бестелесен, но все видит и слышит, наделен безграничной творческой потенцией и совершенно потрясающим интеллектом, имеет вполне определенные правовые и моральные принципы. Такова картина, рисуемая на сегодня усред-ненным богословием, и кажется, добавить к ней что-либо практически невозможно. Однако на самом деле, это не так, наиболее интересное в богословии не заканчивается, а только начинается с этого места. Вернемся к той иконе, что была нарисована древней философией, и посмотрим, как негативное богословие, после некоторого перерыва, еще до пришествия Христа цинично разделалось с тем немногим, что осталось от первого, мощного нигилистического набега на народную, языческую веру. Процесс этот напоминал обдирание листьев с и без того чахлого капустного кочана, только вместо листьев здесь были божественные атрибуты. Пожалуй, сложнее всего было лишить Божество склонности к право-защите и морализаторству. Хотя критика возведения нравственно-правовых максим к высшему Авторитету началась очень давно: «Я одинаков ко всем существам, нет для меня ни ненавистного, ни доро-гого” (Бхагаватгита), ”Безграничная добродетель похожа на ее недостаток, распространение добродетели похоже на ее расхищение” (Лао-цзы), “В этом высшем состоянии вор - не вор, убийца не убийца. Он не следует ни добру, ни злу” (Брихадараньяка-упанишада). ”Для Бога все прекрасно, хорошо и справедливо, а люди одно приняли за справедливое, а другое - за несправедливое” (Гераклит). Послеплатоновское богословие продолжило, отрывая Бога от земли, критику духовного морализаторства. Но даже такой циничный фило-соф как Филон Александрийский, бывший, кстати, почти ровесником Христа, утверждал, что наряду с существованием, Богу присуще еще лишь одно и последнее свойство - “благость”. Однако, когда два века спустя Ориген вновь взялся за пропаганду высшей благости, его одернул Феофил Александрийский, заявив, что благость слишком че-ловечна, чтобы быть божественной. Все явно шло к тому, что о Боге вообще ничего положительного го-ворить не следует. И фактически в крупнейших богословских центрах, таких как Индия, Китай, Греция и Рим запрет на попытки позитивных характеристик Божества был наложен. Да простит меня читатель длинноты в дальнейшей цитации, но без приводимых ниже выдержек невозможно представить себе универсальность и последовательность той религиозной концепции, что сложилась в апофатическом, отрицательном богословии, перед его последним рывком в пустоту. “То не одолеть глазами, то выше всего, что можно слышать, То без запаха, вкуса, неосязаемое, безобразность, безмолвие Его признак” (Санатсуджата),”Различия форм, полов, имен и местожительства относятся к Самости подобно тому, как говорят: вкус и цвет этой воды различен от той, тогда как вода в своей чистоте везде одна и та же”( Шанкара),”Не мыслить и не думать - это начало познания Дао. Нигде не находиться и ни в чем не усердствовать - это начало безмятежного пребывания в Дао. Ничему не следовать и не идти никакой дорогой - это начало обретения Дао” (Чжуан-цзы),”Существует, монахи, что не назовешь ни землей, ни водой, ни огнем, ни воздухом...ни этим миром, ни другим, ни солнцем, ни луной. Я (не назову) это, монахи, ни тем, что приходит, ни тем, что уходит... Это не имеет опоры, не имеет начала, не имеет основания; Это и есть конец страданий. В нирване нет ни долгого, ни краткого, ни малого, ни великого, ни прекрасного, ни безобразного - где всякое имя, всякая форма, всякое сознание исчезает” (Падма-чарита),”Богу нельзя приписывать единство потому, почему нельзя приписывать ему и множества; равным образом говоря, что Бог вечен, мы говорим не более, как когда называем предмет длинным, продолжительным и прочее” (Маймонид), “Посвященные в истинные тайны Сущего не приписывают Ему никаких свойств творения. К ним относится положение, что “не как человек Бог”, и не как небо, и не как мир, ибо все это имеет качество и воздействует на чувство, Его даже умом можно постичь только с точки зрения Его бытия” (Филон Александрийский). Пришествие Христа не только не вернуло ничего, из уже отмененно-го языческим богословием, но наоборот усилило нигилистическое на-строение исследователей божественного Существа. Слова Христа “Царство Мое не от мира сего”(Ио.17,36), эхом отзывавшиеся в сло-вах апостолов: ”Дружба с миром есть вражда с Богом”(Иак. 4,4), “...кто любит мир, в том нет любви Отчей” (1 Ио.2,15) - довели тягу апофатического богословия к последовательному отрицанию до со-стояния крайней восторженности, почти экстаза. Вот отдельные наи-более выразительные отрывки: ”Мы настолько далеки от приписыва-ния Богу телесных очертаний, что опасаемся приписывать столь Ве-ликому Существу даже душевные достоинства и самые добродетели, отличаться которыми предоставлено только немногим. Ибо кто мог бы назвать Бога мужественным, стойким, воздержанным, трезвым, знающим что-либо, сведущим в чем-либо, предусмотрительным, на-правляющим решение относительно своих действий к определенным целям, соответствующим долгу? Это человеческие достоинства и в противоположность порокам, они удостоились получить похвальные значение. Но кто настолько тупоумен, настолько безрассуден, что бы мог сказать, что Бог велик вследствие человеческих достоинств или что Он потому возвышается величием имени, что чужд мерзости по-роков? Все, что можно сказать о Боге, все, что можно безмолвно представить в мысли, превосходит человеческое понимание и извращается, и то, что выражается нашими словами, образованными для человеческих отношений не имеет характера адекватного обозначе-ния. Одно знание человека о существе Божием вполне достоверно: что человеческим языком ничего нельзя о Нем сказать” (Арно-бий),”...рассуждая о бестелесном, употреблять наименования, свойст-венные телесному, значит, может быть, то же, что клеветать, то же, что побивать камнями...Называя Бога духом мы непроизвольно пред-ставляем Его себе на подобие движущегося воздуха. Именуя Его ог-нем, мы не можем представить себе огня, лишенным известной окра-ски, не связанным с горящим веществом, не движущимся вверх. Даже изображая Бога высокими символами любви, мудрости, правды, мы постоянно представляем эти свойства такими, какими наблюдаем у людей. Сколько ум ни старался отрешиться от материального, чтобы постигнуть духовную природу Бога, в эти представления он неизбеж-но вносит нечто телесное” (Григорий Богослов), “Через анализ мы возвышаемся постепенно до понятия о первоначальной Причине, на-чиная с тварей, которые Первопричине подчинены и кончая освобож-дением тела от естественных свойств, ему присущих. Уменьшим, на-пример, три измерения: глубину, ширину и длину. Останется после этого лишь сокращенная единица, так сказать, точка, не подлежащая измерению ее объема и протяженности в пространстве. Упраздните, уничтожьте эту самую точку и вы попадете в абстракцию единицы. Если же, освобождая тело от свойств ему присущих и от тех, кои но-сят имя бестелесных, мы будем погружаться в созерцание величия Христова и посредством святости воспарим в бесконечность, то мы возвысимся некоторым образом до Всемогущего, хотя в этом случае мы и не будем еще постигать того, что в Нем есть, а только то, чего в Нем нет” (Климент Александрийский). Все выше сказанное в исламской теологии называется “мужествен-ным обезличиванием Аллаха”. И слово “мужество” здесь как нельзя более уместно. Потому что требуется не столько ясная голова, сколь-ко крепкий дух и, может быть, даже толика отчаяния, чтобы вот так сметь без скафандра мещанской веры выходить в открытый космос отрицаловки, где только тьма, астральный холод и Бог лицом к лицу. В конце концов негативное богословие повсеместно согласилось с тем, что Он есть, существует, и это - единственное достоверное зна-ние о Нем. Поэтому, когда автор Катха-упанишады писал, что “Его невозможно постигнуть иначе, как словом “Сущий””, то выражал тем самым единое мнение богословия накануне того трагического разлада в апофатической теологии, который произошел едва ли не сразу же вслед за достижением такой договоренности. И который, кажется, навсегда поделил богословие на восточную и западные ветви. Дело в том, что, определив Божество как Сущее, и в тоже время бес-конечно отличное от мира явление, отрицательное богословие само себя поставило перед драматичной и одновременно чрезвычайно воз-буждающей дилеммой: коль Бог есть, то есть ли мир? И наоборот: ес-ли мир существует, то Бог не пустота ли? Ответы на эти вопросы у теологов-беспредельщиков получились разными. Но сам процесс, форма, выводы при осмыслении этих шокирующих вопросов так ин-тересны, что о них следует поговорить отдельно. Восток, оказавшись перед такой альтернативой, в массе своей пред-почел за миром оставить знак плюса, бытия, существования, а Абсо-лют наделил минусом, пустотой. У Лао-цзы “дао пусто”, пуста нирвана буддистов, по Нагарджуне , абсолютное - “шунья” (пустота). Но дались Востоку такие выводы не без внутренней борьбы и не без критики. И автор Чхандогья-упанишады не зря теребил своих коллег:” Как из Не-сущего могло возникнуть сущее? Скорее лишь Сущим было это вначале”. Восточные сторонники пустотности Абсолюта и сами ощущали зыбкость, неблагополучие своих построений, и как могли старались обставить их разного рода оговорками: ”Это ничто, если “ничто” обозначает отсутствие представлений о каком-нибудь особенном “я”, и тем нее менее это Ничто не есть несуществование” (Буддистское сказание), “Если притупить его проницательность, освободить его от хаотичности, умерить его блеск, уподобить его пылинке, то оно будет казаться ясно существующим” (Лао-цзы), ”Она не может быть названа пустотой или не-пустотой, ни обоими вместе, ни каждым в отдельности, но для того, чтобы обозначить Его, Она названа пустотой” (Нагарджуна). Читатель будет удивлен, но и античность, задавшись этим неразре-шимым в принципе вопросом, зачастую предпочитала на даосо-буддистский манер наделять мир плюсом, а Абсолют минусом. Уче-ние о “первичном Не-сущем” историки возводят к основателю грече-ской философии Пифагору. И хотя во всем, что приписывается Пифа-гору много легендарного, задним числом оформленного, версия эта выглядит правдоподобно, так как критика учения о “Не-сущем” почти столь же древна, как и пифагорейство. Вновь популярной теория божественной пустоты сделалась в первые века христианства и в основном в гностической среде. О “несущем боге” учил Василид, а святой Епифаний Кипрский говорил о всех гно-стиках, будто они скопом “ кроме Владыки своего ищут иного, не-сущего”. И отчасти ошибался. Были гностики ( Нумений, Валентин, Маркион), которые наоборот мир величали “пустотой и тенью”. Золотой середины не удержался в этом вопросе даже такой великий философ поздней античности как Плотин и обронил:”...выражение “Он существует” не выражает вполне того, что Он есть”. Вместе с тем, даже на Востоке теория божественной пустоты не до-билась абсолютного господства в умах философствующих. Жил в Индии крупнейший мыслитель, признававший без оговорок реальность Абсолюта, - это Шанкара Ачарья. Он утверждал, что Абсолют не просто существует, но Он - единственная реальность. А мир - лишь иллюзия (майя) перед лицом Божьим. В античном мире также хватало критиков теории первичного Не-сущего (Парменид, Анаксагор). Что касается христианской апологе-тики, то она всегда горой стояла за бытие Божие и тем автоматически, рядом с Шанкарой, становилась в ряды опустошителей мира, правда, формулируя свои взгляды без шанкаровской прямоты, в несколько завуалированной форме: “Сущее не получает бытия, а только не сущее” (Афинагор), “Если Бог есть естество, то все другое не есть естество” (Григорий Палама), “бытие Бога есть сама Его сущность, чего нельзя сказать ни о каком другом бытии” (Фома Аквинат). Самое интересное, что в христианстве единомышленником Шанкары оказался и апостол Павел. Факт этот выглядит неожиданным, но на самом деле ничего особенно неожиданного в нем нет. Когда на дан-ной стадии апофатического богословия логика ставит мыслителя пе-ред необходимостью выбора, он его делает, и неудивительно, что ре-зультаты выбора, вопреки времени и пространству, зачастую совпа-дают. В послании к Филиппийцам есть у апостола Павла фраза, кото-рую часто и неверно цитируют, и которая в современной русской Библии звучит так: ”Он, будучи образом Божиим, не почитал хище-нием быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ ра-ба, сделавшись подобным человекам...”( Фил.2.7). В этом отрывке послания апостола переводчик (подозреваю - сознательно) не к месту употребил слово “уничижил”. Русская литургическая поэзия, поль-зующаяся в том же отрывке словом “истощил”, ближе к оригиналу, но также не точна. На самом деле у апостола Павла сказано “но ОПУСТОШИЛ (kenozis) Себя Самого, приняв образ раба, сделав-шись подобным человекам.” Иначе говоря, Павел, вставший перед известной дилеммой: Богу или миру приписать бытие и полноту - из-брал шанкаровскую версию ответа; и соответственно, акт Воплоще-ния, Сошествия Христа в мир представил как процесс, действительно похожий на “истощание”, где Сын выпадает из полноты божественного Бытия в небытие чуждого Ему мирского вакуума. Сама по себе богословская игра в “бытие-небытие” на разных духов-ных уровнях выглядит со стороны волнующим и увлекательным со-ревнованием мудрецов. Но вот беда, к жизни эта игра никакого отно-шения не имеет. Реальность обоих: Бога и мира - слишком очевидны, чтобы всерьез ее оспаривать. Да и постоянное метание из полноты в пустоту - и обратно как высших, так и низших феноменов выглядит неправдоподобным и непрактичным. Однако отличность Бога от мира столь же очевидна, и стало быть, проблема определения Его в онтологической терминологии остается. Лучше всего, наверно, было бы согласиться с автором “Бхагаватги-ты”, что “Безначально Запредельное Брахмо, ни как Сущее, ни как Не-сущее, Его не определяют.” Но чисто отрицательный ответ мало кого устраивает при такой постановке вопроса. Предлагалось именовать Абсолют как ”Сверхсущее”. И на первый взгляд, в такой версии искомый ответ оказывался найденным: и Бог сыт, и мир цел. Но.. . Сам по себе фальшивый блеск довеска “сверх”, приставленный к земной банальности, Сущности божественной не выражал и представлял собой простую подмену приставки “не”. Недаром Дионисий Ареопагит, любивший, говоря о Боге, пользоваться аффиксом “сверх”, писал, что имена: “Сверхблаго, Сверхбожество, Сверхсущность, Сверхжизнь, Сверхмудрость - через превосходство выражает отрицание”, т.е. достигают того же эффекта, что и приставка “не”. В этой точке апофатическое богословие, наконец, измученное хрони-ческими бесплодными попытками заглядывания за горизонт, сдалось и рукой Иоанна Дамаскина подвело черту своего тысячелетнего вос-хождения на небеса. С мужеством обреченного Иоанн Дамаскин в “Точном изложении православной веры” так сформулировал главный пункт богословской капитуляции: «Бог есть ничто, из того, что есть”. Больше сказать было нечего. Да и сказанное, иной суровый критик, поседелый над теологическими фолиантами. посчитал бы излишне многословным. Преподобный Ефрем Сирин, в одиночку прошедший описанный выше путь, не взявшись формулировать окончательный итог своих поисков, просто предупреждал начинающего исследователя природы Божест-ва:”...для всякого, кто вознамерится идти таким путем исследования, путь сей тотчас сказывается непроходимым. Непроходим и пустынен путь сей под ногами его, нет на нем ни пристанища, ни успокоения. Что будешь делать, несчастный, в непроходимой пустыне?” Предупреждение серьезное. И фраза, которой Иоанн Дамаскин за-крыл тему природы Божества - “Бог есть ничто, из того, что есть”, - прекрасное тому подтверждение. Кроме такого коротенького огарка от первоначального фейерверка богословской мысли не остается ни-чего. В этом месте с особой горечью вспоминается ироничное заме-чание Симеона Нового Богослова о горшках, обсуждающих природу горшечника. Лицом к лицу с Богом умолкает всякое слово, и понят-ным становится вздох Упанишад: ”Атман - это молчание”. Действи-тельно, положенная на губы ладонь - единственная чистая правда, которую можно о Нем сказать, единственный искренний богословский жест.
Омирщенное НЕ
“Кто хочет быть другом миру, тот Иак. 4.4. “Толпа - зло”. Биант На формуле Иоанна Дамаскина “Бог есть ничто, из того, что есть” богословие в собственном смысле этого слова практически закончилось. Даже если взглянуть на дело чисто хронологически, после YIII века - века Дамаскина, все сказанное и написанное о Боге представляло собой либо анахронизм, либо банальность. Из безнадежного резюме Дамаскина вместе с тем не следовало, что думать больше не о чем. Пищи для размышлений оставалось предос-таточно. Ряд наиболее волнующих в данном контексте вопросов мож-но сформулировать так: коль Бог есть ничто, из того, что есть, то бы-ло ли сотворение мира, Творчество? А если было, то - зачем? Коль Творчество было, то продолжилось ли Оно в Промысле, т.е. в даль-нейшем воздействии и управлении сотворенным миром? И если да, то в чем этот Промысел о мире выражается? По-разному пробовало богословие ответить на эти непростые вопро-сы. Одни теологи решили, что коль Бог есть ничто, из того, что есть, то Его либо нет, либо не следует принимать в расчет. Нетрудно дога-даться, что имя такому выводу - атеизм. Другая группа богословов решила, что Бог, несмотря на Свое крайнее отчуждение от всего су-щего, есть, имеется. И к акту Творчества, вероятно, руку приложил, но Промысел - слишком грязная и мелкая для Него работа, поэтому существующий ныне мир находится в состоянии богооставленности. Такая теологическая концепция ныне называется деизмом. Критиковать сегодня атеизм и деизм - значит, бить лежачего. Даже то смутное знание о Боге, которым обладали наши малопросвещенные предки и обладают некоторые столь же непросвещенные современни-ки, ясно свидетельствуют о Его Бытии, Творчестве и Промысле, о Том, без чего всему этому знанию просто неоткуда было взяться. Более приемлем теизм - третий вариант ответа на главные богослов-ские вопросы. Суть его сводится к тому, что бесконечная инаковость Божества не препятствие для Творчества и Промысла, или, переводя сказанное на язык современной философии, Бог трансцендентен, но имманентен, т.е. Он - Антимир, но Антимир, наш мир создавший и внутренне невидимыми нитями с ним связанный. Только этот последний вариант предполагает некоторую интеллектуальную перспективу и дает пищу для размышлений ( в первых двух случаях думать и говорить не о чем). Из теистических воззрений возник особый отдел теологии, называемый в противовес апофатическому, отрицательному богословию - богословием катафатическим, положительным. Хотя в названии этого отдела фигурирует слово “богословие”, не Богу он посвящен, а Его творению и представляет собой скорее теологию природы и богословскую антропологию вместе взятые, нежели богословие в собственном смысле этого слова. Замечательное свойство катафатического богословия заключается в том, что именно оно - главный и единственный источник раздоров в стане мудрецов и смуты в обывательских головах. Как совершенно верно замечал по этому поводу Владимир Соловьев: " В основном и первоначальном понятии Абсолютного, как такового, нет разногла-сия; оно начинается только с тех, вторичных определений Божества, которые логически обусловлены Его отношением ко всему, что не есть Оно само”. Действительно, оспаривать формулу Дамаскина вряд ли кто возьмет-ся, ссориться можно и хочется из-за другого: кто благодатен, а кто нет? В чем состоит благодать? Как служить Ему и что требовать Его именем от других? Как на Него воздействовать в желательном для себя духе и отводить возможное наказание? И вообще, зачем Он со-творил мир и что от него ждет? Разброд в ответах на все эти и им по-добные вопросы и составляет существо современного катафатического, положительного богословия. Если отбросить такие факторы, порождающие в нем нестроения, как корысть, косность души и умственную лень, то нерв проблемы обнаружится в самой постановке вопроса: как примирить факт существования апофатического и катафатического богословия, как объяснить сосуществование двух бесконечно отличных явлений, Бога и мира? Попробуем взять на себе неблагодарную задачу решения этой про-блемы и начнем с того, что согласимся: Бог был-таки Творцом мира. Но согласимся с тем, чтобы сразу спросить: а зачем? Гипотез на сей счет существует множество, но наиболее правдоподобной выглядит, по-моему, суфийская теория, согласно которой мир был создан как зеркало, как инструмент Собственного божественного постижения, как орудие Самоидентификации. Ход рассуждений здесь достаточно прост. “Бог не знает о Себе, что Он есть, ибо Он не есть никакое “что”, - писал Иоанн Скотт Эригена. Все верно. Что Он такое смерт-ным языком непередаваемо. Но верно и то, что Сам по Себе в Своей единственности Он и для Себя не в состоянии решить - Что Он. Все познается в сравнении. Но чтобы сравнивать, нужно иметь нечто для сравнения, отличное от предмета анализа. Проще говоря, чтобы раз-глядеть себя, нужно зеркало. И Бог сотворил мир, как зеркало, в кото-ром, шлифуемом Промыслом, Он обнаруживает и познает Себя. Теория божественного зеркала выглядит привлекательной не только потому, что хорошо объясняет акт Творения. Но еще и потому, что через эту катафатическую по сути теорию яснее делается происхож-дение апофатического богословия. Белое не только делается и позна-ется как белое на фоне черного, но четче читается и белее делается оно, чем черное чернее. Отсюда та страшная пропасть между Богом и миром, что обнаружена была негативным богословием. “Лицом к лицу - лица не увидать, большое видится на расстоянии, " поэтому только через гигантскую пропасть, где по одну сторону нет ничего, что есть по другую, Бог и мир, вглядываясь в бесконечную даль, познают себя и друг друга. Благодаря теории божественного зеркала делается понятным и поче-му Творец не ограничился одномоментным актом Творчества, но продолжил его в Промысле. Бог, непрерывно воздействуя на мир, за-ново творя его и обновляя, шлифует свое зеркало, чтобы еще четче видеть себя в том, что Он не есть. В связи со сказанным особенно любопытным делается вопрос: а в чем собственно Промысел состоит? На этот катафатический вопрос есть прекрасный апофатический ответ: да В ОТРИЦАНИИ и состоит, в том духе нигилистического протеста, что витает над миром, теребя и живую, и неживую природу. Тот, кто не забыл диалектику по Гегелю, должен припомнить, что закон отрицания отрицания - закон природы, мотор эволюции и прогресса. Дух Святой - это дух отрицания, который веет всегда и везде, по-добно потоку нейтрино, пронизывая Своим раздражением всю все-ленную. Между Творцом и творением нет противоречия, как нет его между апофатическим и катафатическим богословием. Божест-венный Негатив в досаде на Себя создает мир и, не найдя в этом ак-те желанного облегчения, мучит своим творческим зудом вселенную. Творчество и Промысел - одно, мир просто живет в хронической су-дороге обновления, насыщенный энергией божественного протеста. Вся история космоса, начиная с Большого взрыва, обретает стройный, последовательный и осмысленный вид. Вовсе не странным делается то, что косная, тупая, ленивая баба-материя с пеленок ведет себя как Эмма Бовари, вопреки своей сонной натуре живет суетной, нервической, карнавальной жизнью. Чудо из чудес - эволюция - не аномалия, а правило. Наоборот, глядя на космос, остается удивляться, как ему удается сохранять хотя бы видимость спокойствия, сидя на Такой Плите. Хотя с другой стороны, сделайся ёрзанье нормой космической жизни, Дух Святой не стал бы терпеть и такого однообразия, ударив по вселенским тормозам. Бог не в статике, а в движении, не в постоянстве, а в переменах. На сей счет поразительные откровения посещали древних. Приведу в этой связи только две цитаты из сочинений современников, живших в YI веке до Р.Х. на разных концах мира: ”Вот вещь, в хаосе возникаю-щая, прежде неба и земли родившаяся! О беззвучная! О лишенная формы! Одиноко стоит она и не изменяется. Повсюду действует и не имеет преград. Ее можно считать матерью Поднебесной. Я не знаю ее имени. Обозначая иероглифом, назову ее дао; произвольно давая ей имя, назову ее великое. Великое - оно в бесконечном движении. На-ходящееся в бесконечном движении не достигает предела” (Лао-цзы), “Божество: день-ночь, зима-лето, война-мир, изобилие-голод” (Герак-лит). Такие одновременные, разноплеменные прозрения практически при полном отсутствии исторической и научной базы трудно припи-сать чему-либо, кроме как прямому божественному откровению. Еще одно маленькое, но уже философское чудо. Богословие - часть тварного бытия, и ничто тварное ему не чуждо. Равно присущ богословию и божественный дух фронды, сотрясаю-щий всю вселенную. Поэтому, наряду с другими историями, история теологии может послужить наглядной иллюстрацией действенности универсального принципа отрицания. На этих страницах недаром часто упоминались различные богослов-ские концепции: пантеизм, атеизм, деизм, теизм - происхождение их столь же божественно, как и сама дисциплина. Если читатель помнит, первым был пантеизм - безоговорочное отождествление Бога и мира. Но философ не был бы человеком, если бы, едва сформулировав свою первую богословскую концепцию, тут же не кинулся яростно ее опро-вергать, как всегда доходя в своем опровержении до крайности. Из этого опровержения и родился деизм - теория, настаивающая на пол-ной несовместимости Бога и мира. Новая игрушка для ума не только не внесла покой в богословие, но, наоборот, так распалила диспутан-тов, что на две существующие концепции (пантеизм и деизм), ответи-ла сразу двумя опровержениями. Коль Бог с миром либо тождествен-ны, либо несовместимы, то в обоих случаях идеей существования Бо-га можно пренебречь - это, естественно, был ответ атеизма на вызов предшественников. Теизм решил иначе: правы оба предшественника, и решение в том, что Бог трансцендентен и имманентен, т.е. запреде-лен и внутренне связан с миром. Разноголосица, порожденная сразу четырьмя концепциями, сделалась столь оглушительна, что и отрицать их пришлось сразу все, скопом. На свет явился скептицизм. Он отмел не только все существующие богословские теории, но и сам рациональный принцип подхода к проблеме. Скептики разрубили гордиев узел так: Бог и мир слишком тонкие материи, чтобы грубое человеческое мышление могло ими оперировать, и в интересах богословия этой проблематики не касаться вообще. Безысходность скептицизма мало кого могла устроить, и на смену ему, как бы в позитивное дополнение, пришел мистицизм, отрицающий рациональное начало, но не возможность богопознания. Орудием постижения Бога вместо разума стали: мистическое сердечное озарение, сны, галлюцинации и практическая магия. А поскольку все эти элементы существовали исключительно в пределах чувственного бытия, то они естественно и органично уводили мистиков в стан пантеизма, к тому, с чего богословие начинало. И с этого момента оно обрекалось на повторное прохождение уже известного нам круга. Схематично весь цикл теологической диалектики можно представить себе так: Если посмотреть на историю европейской философии от Фалеса Ми-летского до Бертрана Рассела, то в ней можно насчитать от трех до пяти прохождений этих теологических кругов. Но интересно не это, а то, что богословие, теребимое своим Патроном, научилось никогда не скучать, в любой ситуации находя место, где можно постоять в оппозиции. Очевидно, эксперимент с созданием человека был просто очередным эпизодом в ряду других, навязанных Богом природе, акций протеста. И есть великая правда в библейских словах о создании Адама “по об-разу и подобию Божию”. Человек воистину богоподобен. Он столь же непоседлив, привередлив, сварлив, ненасытен, циничен, непостоянен, лицемерен, мятежен, вечно недоволен собой и другими. Жан-Поль Сартр так сформулировал универсальную антропологическую примету: ”Человек не есть то, что он есть; человек есть то, что он не есть”. И думаю, читатель уже почувствовал, как идеально, кинжалом в ножны, ложится формула Сартра в формулу Дамаскина. У Бога, которые “есть ничто, из того, что есть”, иного творения, иного человека, кроме такого, который “есть не то, что он есть”, просто быть не может. Однако главная заковыка нашей духовной жизни заключается в том, что человек ТОЛЬКО образ и подобие Божие, жалкое подобие. Его нигилистический задор не дорого стоит и по-детски расходуется на пустяшное бултыхание в трясине тварного бытия. Творчество божественного размаха человеку не по силам, и он в своих духовных потугах лишь передразнивает непревзойденный образец Творца.
«Бог создал существо с душой капризно-зыбкой. Виктор Гюго Сказать, что вселенная, природа, человек, меняясь и меняя, лишь па-родируют Бога, значит еще сильно им польстить, об адекватности за-печатления, даже приблизительной, здесь говорить не приходится. Располагая только тем, что есть, изображать то, что не есть, можно добиться не сходства, а несходства. Воплощенный дух - лишь знак Духа, причем, знак условный, договорной, т.е. символ.
“Природа некий храм, где от живых колонн Бодлер “Вся наша жизнь - богослужение...Все видимое тяготеет к невидимо-му, слышимое к неслышимому, осязаемое к неосязаемому. Быть мо-жет мыслимое к немыслимому...Мир есть всеобщий троп духа, сим-волический образ его” Новалис С возвышенной лексикой, к которой прибегали Бодлер и Новалис, го-воря о духовном символизме, хочется соглашаться лишь отчасти. Су-ществует универсальное, более широкое, чем “богослужение” поня-тие, исчерпывающее все аспекты духовной жизни - это ИГРА. С тем, что богослужение - игра, вряд ли станут спорить даже те, кто сделал его своим промыслом. Но этого мало. Всякая игра - богослужение, потому что, по верному замечанию Йохана Хёизиннга, “игра - это не “повседневная” и не “собственно” жизнь. Она скорее выход за нее. Цель игры - в ней самой, она сопровождается чувством напряжения и радости и сознания “инаковости” существования, отличающегося от обыденной жизни.” Иначе говоря, игра - это символическое действо, напоенное Святым Духом Отрицания. Тема божественной игры, образ Бога, играющего дитяти, не новость в философии, им отдала положенную дань античность в пору расцвета своего умствования. Но мне больше нравится индийское “Видение Маркандеи”. Миф гласит, что великий аскет и мудрец Маркандея од-нажды, утомленный аскетическими подвигами, заснул и увидел во сне вот что: будто стоит он на ладони бога Вишну; вокруг - мировой океан, на его зыби качается мировой змей Шеша, на кольцах Шеши лежит Вишну-дитя с Маркандеей в одной руке и с погремушкой в другой. Младенец Вишну улыбнулся и проглотил Маркандею. Падая мудрец увидел над собой небо, под собой землю с горами, реками, селениями.. И проснулся. Такой вот красивый миф сложили индийцы на тему божественной игры. По-своему и хорошо сказал о том же Вячеслав Иванов:
“Вся жизнь - игра. Жизнь - это устроенная Абсолютом забава, игра, где с помощью не-гативных символов пародируется сам Творец. Конечно, если смот-реть на наше тварное бытие с божественного шестка, из-за спины космоса, картина покажется удручающей. Но стакан бывает не только наполовину пуст, но и наполовину полон. Поэтому что такое человек? Всего лишь подобие или уже подобие Божие - вопрос вкуса, настроения и выбора лексики. Сформулированное выше можно было бы передать и так, как это передал Дионисий Ареопагит: “Подобающая Богу красота, неразложимая, благая, таинственноначальная, безусловно, не входит в смешение ни с каким неподобием, и все же она способна уделить каждому по его достоинству долю своего света и каждого приводит в божественном таинстве посвящения к созвучию со своим неизменным ликом”. Можно и так сказать. Говоря о жизни, как об игре в негативные символы, нельзя не задаться вопросом: а что собственно отрицается в процессе духовной игры? В принципе, все. Но в первую очередь отрицается старая, поношенная, ставшая бытом, нормой, массой и банальностью прежняя игра. Обветшавшие игры, ставшие объектами духовных наскоков новых игроков, можно поделить на две группы: банальности, порожденные Богом, и банальности, порожденные человеком. К божественным ба-нальностям относятся материя, природа, жизнь, разум, иерархия, по-рядок, закон, и борьба с ними ведется от века до скончания его без всякого успеха. Поэтому самоубийцы, аскеты, извращенцы, юроди-вые, сумасшедшие, анархисты и блатные всегда в чести, но их борьба - дело обреченных. Что касается изобретенных смертными смертных банальностей, то фронда против них, наоборот, как явствует из истории моды, обречена на успех, хотя одновременно обречена на последующую за успехом гибель. Например, оппозиция положенной Богом таблице умножения всегда благодатна, но никак не победоносна, благодатны “диско”, “металл” и “реп” в пору их борьбы с предшественниками за место под солнцем, но победа пожрала их, как пожирает любая победа. Таким образом, вся система духовного обозначения делится на сим-волику богоборческую, под которой следует понимать и собственно богохульство и разные неприязненные жесты в адрес Его Творчества. А также символику мизантропическую, выражающую неприязнь к человеку и обветшавшим плодам уже человеческого творчества. По этим двум направлениям мы и пойдем, посвятив богоборческой символике, как явлению более серьезному, основательному, разностороннему и чаще называемому религией, несколько отдельных глав. С мизантропической же символикой, как явлением более мелким и суетным, лучше покончить прямо сейчас, в настоящей главе. Пожалуй, самую богатую гамму мизантропических символов дает поведенческая сфера человека. С одной стороны, жизнь так богата, а с другой стороны, ее многообразие так жестко регламентировано, что любые, самые крошечные отступления от стандартов поведения наводят на подозрение о боговдохновенности нарушителя спокойствия. А так как отступать от общепринятых житейских норм можно с любого места и сколь угодно далеко, то и гамма поведенческих духовных символов практически безбрежна. Иван Бунин написал коротенькое, но совершенно очаровательное ис-следование на тему одиозности поведения, как знака сопричастия Бо-жеству. К сожалению, здесь бунинский рассказ “Слава” можно при-вести лишь в отрывках, и звучать эти фрагменты будут следующим образом: “Нет-с, судари мои, русская слава вещь хитрая... Вот вам, например, Мужик Борода. Был он воронежский. Много лет пребывал в сравнительной безвестности. Как вдруг счастливый слу-чай. Пропадает в одно прекрасное утро у одного заштатного полков-ника ореховая шкатулка. Полиция рыщет, с ног сбивается - результата ни малейшего... Входят в один дом и застают целую ассамблею: стоит десятка два баб и со слезами умиления смотрят на угодника. А угодник кушает чай. Накрыт в красном углу стол, на столе кипит самовар, а за столом - благодушный мужик, подпоясанный детским розовым полотенцем, и с бородой во всю грудь: посматривает исподлобья ясными глазами и не отрываясь хлебает, да не из чашки, не из стакана, а прямо из полоскательницы. Допьет вытрет рукавом пот с лысого лба, облизнется и опять шепотом приказывает:
- Наливай послаже!
- Что за человек? Вы не верите? Думаете, что не может быть, чтобы двадцать лет почи-тали, как икону, только за то, что может человек ведерный самовар охолостить? Ну, мол, пьет, да не в этом же все-таки дело. Вероятно, хоть изредка чем-нибудь себя иным проявит. Ну, например, врет что-нибудь божественное, хоть из приличия дурачит. Да нет же, ничего подобного! Только пьет и стяжает славу!... Затем вспоминаю-с Кирюшу Борисоглебского, Кирюшу Тульского, Ксенофонта Окаянного... Кирюша Борисоглебский - мужик из боль-шого торгового села под Борисоглебском...выбрал большой праздник, Троицу - и прямо в собор, к обедне...врывается в церковь Кирюша и с коровьим ревом ломит сквозь толпу прямо к амвону. Натурально, полицейские его за шиворот и назад, но дело уже сделано - весь собор, а затем и весь город поражен и взволнован. А Кирюша как прикинулся на Троицу коровой, так и остался на целых три года. Целых три года ходил немым и ревел. Ревет, дует трубой иерихонской и разными жестами пророчествует. Посует пальцем в кулак - к свадьбе, сложит крестом ручки - к покойнику. А на четвертый год подсчитал однажды выручку, увидал, что капиталец составился уже кругленький, и восвояси... А Ксенофонт почему-то прозвал себя окаянным. Молодой малый, рябой, длинный, наряжен послушником. И все юродство его заключалось только в том, что шатался он по городу и пил у мещанок и купчих чай непременно с лампадным маслом.” Хотя Бунин назвал описанное выше “русской славой” ничего специ-фически русского в нем нет. Слава вообще явление по большей части дикое и в своей дикости универсальное. Совсем не уникально и под-меченное Буниным обожение поведенческих аномалий. Еще Алек-сандр Македонский, всерьез относившийся к своему духовному имиджу и уже успевший испить из чаши восточного подобострастия, спрашивал у индийских мудрецов:” Как человек может стать богом?” - “Делай все, для людей невозможное,” - последовал ясный, деловой и универсальный ответ. Подсознательно это знают все. Достаточно вспомнить в этой связи, что “Книга рекордов Гинесса” сегодня всерь-ез конкурирует с Библией, Кораном и Дхаммападой, чтобы предста-вить себе всечеловеческий масштаб магии поведенческой мизантро-пии, духовной действенности знаков неприятия бытовых стандартов жизни. После собственно создания Адама, существа вечно собой недовольного, постоянно находящего изъяны в своем внутреннем мире, поле, возрасте, положении в обществе, вторым эпохальным событием в истории духовного человеконенавистничества стало строительство Вавилонской башни. Именно тогда, как мы помним, произошло разделение языков, приведшее к национальному обособлению. А национальная обособленность - идеальный инструмент в руках мизантропа. Можно с легкостью отрицать чужих ради своих, т.е. заниматься самообожествлением, можно с неменьшей легкостью отрицать своих ради чужих, т.е. как говорилось у нас во времена Сталина, низкопоклонствовать перед Западом. Что идеализирует, а что ненавидит мизантроп в каждом отдельном случае зависит не от него, а от его местоположения. Говорят: ”Хоро-шо там, где нас нет”, - можно добавить:” И с теми, кого с нами нет”. В гуще своих человек обожествляет чужих, в гуще чужих - своих. Свя-той Дух не выносит банальностей на этническом уровне точно так же, как и на любом другом. Известно, что самые большие патриоты своего отечества живут за его пределами, в диаспоре. О поразительной притягательности всего чужеземного говорить стыдятся, но и она - бесспорный факт, неистребимость брюзжания со ссылкой на зарубежный опыт и эмигрантские настроения у аборигенов самых благополучных стран - ясное тому доказательство. “Где живут другие, я не живу, куда идут другие, я не иду”, - гласит буддистская по происхождению, но фактически универсальное человеческое правило. В старину, как это ни покажется удивительным, низкопоклонство пе-ред иностранным не просто имело место, но прямо обретало культо-вый вид. Вспомним, за кого принимали выходцев из Старого Света в Америке: за богов и культ им учреждался самый настоящий. И это не чисто американский феномен. В Вавилоне, на Кипре, в Баальбеке и Библосе собирающаяся замуж женщина обязана была отдаваться иностранцу в храме главного местного божества, видимо, духовно подкрепляя родословную своего будущего потомства. Даже в просве-щенной Греции с культовым подходом к иностранцам всерьез должен был бороться Платон, требовавший, чтобы матери перестали “пугать детей россказнями, будто какие-то боги бродят по ночам под видом разных иностранцев.” Поводом для духовного восторга при встрече представителя одной нации с представителем другой может стать что угодно, любая ме-лочь, любая условность: облик, язык, обычаи, вера, правовые, поли-тические и экономические взгляды, костюм, кухня, косметика, за-пах...Особой действенностью для религиозного сознания отличались всегда внешние особенности. Тот же умнейший из греков Платон серьезно в “Государстве” утверждал, что “белокурые - дети богов”. И с Платоном долго без спора соглашалось все живущее за пределами Центральной и Северной Европы человечество. Разночтения случа-лись лишь при присвоении религиозного знака, и китайцы с японца-ми, например, предпочитали называть светлопигментированных ино-странцев не “богами”, а “чертями”. Что в существе своем - одно и то-же. Мистическая сила чужеземного языка - для истории религии благо-датнейшая из тем. Вспомним, в “Деяниях апостольских” рассказыва-лось, что однажды апостолы собрались вместе: « И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого. И начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого на-рода под небом. Когда сделался этот шум, собрался народ, и пришел в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием. И все изумлялись и дивились, говоря между собой: сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в кото-ром родились” (Деян. 2,2-7). Для иудеев такого рода явления могли сходить за новинку, но на са-мом деле ничего нового в них не было: жившие в апостольские вре-мена философы-гностики широко пользовались импортными (“вар-варскими”) словечками в своих магических ритуалах. Даже такой ум-ница, как Климент Александрийский не смог вырваться из-под обая-ния чужой речи и написал: ”Признано, что молитвы на языке варвар-ском более действенны, чем на других языках” .С Климентом Алек-сандрийским позднее вполне согласились русские псалмопевцы и стали сочинять для кондакарного пения гимны с обильным и совершенно ненужным вкраплением в русский текст греческих слов. Еще дальше по этому пути пошли сектанты-хлысты, вовсе переходившие в своем гимнотворчестве на псевдогреческий язык (“намос”, “памос”, “багос”). А один из пророков в “корабле” полковника Дубовицкого (последователя Татариновой) пророчествовал своим собратьям следующее:
“Савишран само. Присутствующий при радении комментатор объяснял, что пророк ве-щает “по-индийски” и был отчасти прав, санскритские слова в тексте действительно присутствуют. Впрочем, при создании божественного языка необязательно прибе-гать к заимствованиям, можно придумать и свой. На искусственном языке разговаривали с королем Сиама, с вождями на островах Тонга. Апостол Павел, услышав одного такого пророка, написал: «...кто го-ворит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу, потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом”(1 Кор.14,2).Даже просто акцент при употреблении родной для слушателя речи может создавать эффект одухотворенности языка. Петров-Водкин, рассказывая об общении с живущим по соседству немцем, говорил, что за нерусскостью языка немца мерещилась ему “манящая сверхрусскость”. Архаичные формы языка в религиозных культах настолько употреби-тельны, что отыскать веру, к данному приему не прибегающую, - серьезная для исследователя задача. И то, что использование архаичных форм в культовой речи преследовало именно апофатические цели, тайны для священнослужителей не составляло. Один из них писал: «Наш язык в богослужении должен отличаться от обычного, которым мы говорим дома, на улице, на базаре. Как необычна в храме архитектура, живопись, утварь, напевы, так и язык, на котором возносятся к Богу молитвы, должен быть отличен”. Использование в культовых языках архаизмов не в состоянии удовле-творить наиболее ретивых духовных мизантропов, и они обычно де-лают все, чтобы и без того малопонятную речь сделать вовсе непо-нятной. Грегорианский хорал, двигаясь от просто латыни к латыни запредельной, достиг со временем на этом пути таких успехов, что Тридентский собор едва его не запретил. Хорал спас папа Маркел, для чего пригласил Иоанна Палестрину, навести в церковном пении хотя бы видимость порядка. Палестрина, написав для папы специальную мессу, внес некоторую ясность, но, видимо, не очень значительную, если судить по отзыву о мессе самого папы Маркела:” Здесь Иоанн (Палестрина - А.А.) дал нам, находящимся в земном Иерусалиме предчувствие того пенья, которое апостол Иоанн в пророческом экстазе слышал в Иерусалиме небесном”. Сходная картина наблюдалась в истории православного церковного пения. В византийских монастырях пели с такими незатейливыми ук-рашениями: те-ри-ре-ку-ке-на-то и т.д. Что ясности текстам, понятно, не прибавляло, но в нем и не нуждались, так как “по учению грече-ских певцов, эти непонятные слова означают непостижимость Боже-ства”. Русская традиция церковного пения, усвоив и развив греческие прие-мы, довела дело до публичных жалоб, что “в иных местах нужнейшия глаголания разуму отъяты”. Если суммировать все, что проделывала с текстами русская музыкальная мизантропия, то картина будет такая: гласные бесконечно растягивались, менялись местами, согласные исчезали и возникали там, где их обывательское ухо не ждало. Между словами привычно было вставлять словечки типа:”хомо”, “ненена”, “терирем”, “хавуа” и т.д. В результате паства слышала начало “Всякого дыхания” так: “Вься хавоуавуаавуа аако - ооо дыхааа ны нь-и”. А начало “В память вечную будет праведник” звучало следующим образом: «Во памя ахабува ахате-хе-хе бувее вечную охо бу бува ебудете праведе енихи ко хо бу бу ва.” Паства, наконец, не выдержала и, восстав, отменила искажающие смысл навороты. Хотя аргументация защитников украшений и сейчас выглядит убедительно. Они говорили, что “забыли малодушнии хри-стианы крюковой устав, которым поют сами ангелы”, что специально “для прославления Божества употреблялась особая речь, не похожая на обыкновенную, разговорную”. Со сказанным трудно не согласить-ся, в религиозном творчестве вообще, по меткому замечанию Кена-упанишады, ”Когда непонятно, тогда - понятно.” И если правы были русские сектанты, говорившие, что “песенка - к Богу лесенка”, то, очевидно, песенка эта должна была быть непонятной. Тот же, кто оставался духовно несытым, даже распевая “ана-ней тири-рем”, мог найти свое последнее убежище в немоте. Молчальничество - высшая и последняя стадия христианской аскетики, удел немногих, финальный подвиг самого последовательного из монахов. Хотя, даже с оглядкой на известную слабость человечества по части болтовни, молчание в сравнении со строгим постом, веригами и половым воздержанием не выглядит изуверством. Однако здесь стоит прислушаться к словам Мигеля де Молиноса, что Бог спасет всякого “в сем святом блаженном молчании, которое есть гораздо лучшее, нежели все купно дела и действия”. Дело в том, что подвиг молчальничества не только последний жест богопознания (см. первую главу) и не просто аналог Silentium divinum (“божественной тишины”). В этом подвиге - Сама Тишина. Молчальничество - высший пилотаж духовного пения. Монах, восходя по ступеням человеконенавистнической языковой символики к апогею религиозного действа, дойдя до немоты сваливается в штопор абсолютного беззначия. Не символ Божества, а сам живой Бог оказывается в ловушке за сжатыми зубами, между щек молчальника. И держать Его там - великий подвиг. Дрожь про-бирает при мысли, что чувствует такой человек. Тут действительно можно молчать десятилетия, лишь раз в день на мгновение приоткры-вая рот, чтобы проглотить горсть сушеной саранчи, и молчать, мол-чать, молчать, бесчувственно чувствуя здесь, внутри, в теплой влаж-ной темнице рта - Его... Рассказанная выше история приемов одухотворения языка типична для символики мизантропического творчества в целом и с легкостью может быть пересказана как история религиозной архитектуры, ис-кусств, дизайна, костюма, парфюмерии и т.д. Принцип один - отчуж-дение от всего обыденного, банального, массового, полезного, и приемы для достижения эффекта одни: через импорт, нефункцио-нальность, искусственность, архаизацию. Все эти элементы можно наблюдать на примере костюма в самом широком диапазоне от куль-товых облачений до так называемой высокой моды наших дней. Но в истории костюма интересно не это, а то, что на ее примере можно на-блюдать одну замечательную закономерность - чем апофатичнее, бесчеловечнее идеология, исповедуемая обществом, тем быстрее в нем происходит смена костюма. Крупнейшим русским царем-реформатором, как известно, был Петр Великий, и, хотя его реформы отличались бестолковостью и поверх-ностностью, нам ними также витал Святой Дух, как и над всякой дру-гой реформой. С Петром конкурировала, что тоже известно, сформи-ровавшаяся еще до его воцарения группа, названная “старообрядца-ми,” отождествлявшая Дух не с импортом, а с архаикой. Когда преоб-разования царя дошли до принудительной европеизации костюма, один пожелавший остаться безымянным старообрядец написал специальный протест, в котором встречаются такие интересные мысли:” Мнози и невернии языцы, незнающие отнюдь Бога, како твердо своя обычаи держат без ущербу, якоже индиане, перси, китайцы, турцы и прочие бесурмены толь крепко свои обычаи сохраняют, яко и отстати от них всяко не терпят. Христиане же, знающии Бога и ведущии, во вся законов смелостно вступати не воспящаются, но какий бы с кия страны ни прилетел обычай в ношении платья, со усердием великим к тому влекутся...Поистине пременение одежды во многих историях обретается знамение быти пременению царства”. Замечательное наблюдение. Хотя с мнением, будто у христианства есть монополия на знание истинного Бога, согласиться невозможно, признать, в силу значительного приближения к Нему, особую бесче-ловечность христианства среди других бесчеловечных от природы религий есть все основания. Нигде неприятие мира и мизантропия не достигают такого градуса, как в пределах, очерченных христианством. И то, что в тех же преде-лах происходит постоянная чехарда с переодеванием, наводит на не-которые размышления. Суть этих размышлений может быть доста-точно проста: человеконенавистническая идеология христианства инфицирует свою ненависть обществу, и оно реагирует на инфекцию тем, что спешит перестать быть собой, переодеться, обновиться, хотя бы внешне. И не только внешне, старообрядец был прав, говоря о со-путствующих переодеванию политических потрясениях (“пременение царства”), христианская мизантропия не знает избирательности, не отличает модельный бизнес и политику, поэтому больное ею общество упорно воюет с самим собой вчерашним без границ, отдыха и срока. Особенной судорожностью духовного обновления отличился христи-анский мир в ХХ веке, т.е. тогда, когда он, по общему поверхностному мнению, духовное напряжение утратил. На самом деле это напря-жение не только не спало, но чудовищно возросло, достигнув своего естественного предела. Где перемены - там Бог, а уж на что-что, на недостаток перемен ХХ век, проживший под знаком христианства, пожаловаться не может. Разница с предыдущими временами заключается в том, что, начиная с XIX века христианство посчитало борьбу с Богом, равно как и с плодами Его Творчества, слишком банальной, чтобы отождествлять ее с Духом. Поэтому аскеты, извращенцы, сумасшедшие, блатные и юродивые уже не пользуются прежним духовным авторитетом, хотя и сохраняют некоторую уважительную мистическую ауру. Современное христианство целиком сосредоточилось на игре в мизантропические символы, т.е. отрицании всего не Богом, но человеком сотворенного и демонстрирует на этой стезе такую прыть, что страшно делается. Прежде жизнь могла не меняться столетиями. Поколение за поколе-нием сходило в могилу в твердом убеждении неизменности бытия. Сейчас потребуется специальная этнографическая экспедиция в джунгли Амазонки или горные районы Папуа, чтобы найти людей, верящих в постоянство. В других местах человеку умереть в той же политической, правовой, моральной, научной и культурной среде, в какой он родился - практически невозможно. Более того, не одна, а несколько революций приходится на одну, такую коротенькую чело-веческую жизнь. И если бы была от них серьезная польза, так нет... История современного костюма - идеальная визитная карточка Святого Духа последней генерации. Мини-юбки не красивее макси-юбок, декольте спереди не пикантнее декольте сзади, дудочки не гламурнее клешей, но все они с победоносной улыбкой наезжают на своих предшественников, только потому что те были. На проходящих минимум два раза в год показах кардинальных перемен мод с кристальной ясностью видны суетность и беспомощность революционных потуг. И не сказать, что все эти кутюрье с рождения были так глупа и бездарны, как выглядят на подиумах. Просто ограниченная человеческая природа не предполагает бесконечности оригинальничания, у возможности обновления тоже есть свой потолок. Но несмотря на очевидность происходящего революционного мошенничества, на сегодня фраза: “Это уже было...” - смертный приговор всему, даже если это все было сделано когда-то с умом и вкусом. Однако нет худа без добра. Именно демонстрируемый ХХ веком пример хронического и бестолкового выпрыгивания из штанов, постоянных судорог обновления является лучшим и безукориз-ненным доказательством бытия Божия. Потому что нынешние пе-ремены, будучи прямым продолжением начавшейся Большим взры-вом эволюции космоса, сохраняя родовые приметы своих предшест-венниц, прежних перемен: бессознательность и магическую притяга-тельность - отличаются такой несусветной глупостью и бесполезно-стью, так мучительно высасываются из пальца, что их источник негде искать, кроме как за пределами этого мира, а за пределами этого мира - только Бог. Но Бог, по объединенной формуле Дамаскина-Сартра, есть ничто, из того, что есть, Создатель человека, который не есть то, что он есть. Вероятно, логичней и уместней будет закончить настоящую главу цитатой из старой доброй “Баллады о перевернутых истинах” Франсуа Вийона:
“Лишь призрак - смысл существованья,
Лишь мерзость славится по праву,
Вот истин праведных орава:
Смирение паче гордыни
“Бог тогда предельно велик, когда Тертуллиан
“В украшенном мудростью смиренном Законы Ману Проблема иерархии - одна из самых двусмысленных в натурфилосо-фии. И особую туманность ей придает отсутствие ответа на главный вопрос: иерархия - божественное установление. т.е. нечто свыше дан-ное, безусловное и неизменное, или что-то, природой надуманное и условное? Аргументов в пользу обеих версий достаточно, и разбор их сам по себе может стать занятием небезынтересным. За божественное происхождение иерархии говорит то, что она суще-ствует во всей живой природе, где наличествуют общественные фор-мы бытия, и признается за данность всеми, исключая случаи, специ-ально оговоренные далее. Причем, везде, где чиноначалие существу-ет, оно выказывает себя как свойство генетическое, врожденное. Цы-плята еще только вылупились, а уже знают, кто из них “особь-альфа”, кто “бета”, кто “омега” и соответствующим табелю о рангах порядком идут к кормушке. Биологи это назвали “порядком клевания у кур”. Бывают в животных сообществах и более сложные, не столь прямые иерархические построения. Например, особь А доминирует над Б, Б - над С, но С доминирует над А. Еще сложней отношение и разнообразней конструирование систем подчинения у людей (см.Афанасьев А., “Синтаксис любви”). Вместе с тем, тщательное рассмотрение предмета заставляет иногда дробить само понятие иерархии и находить даже в животном мире свидетельства нелояльности и подсиживания. Например, социобиологи вынуждены различать в чиноначалии “доминирование” и “лидерство”, где под первым понимается очередность доступа к ресурсам (пище, воде, сексуальным партнерам и т.д.), под вторым, способность воздействовать на характер передвижения в группах. То и другое у животных не обязательно совпадает, и лидерство чаще обуславливается не самоуверенностью, а личными качествами и опытом особи. Нередкость в животных сообществах и перемены в судьбе. Например, у обезьян, самка, попавшая в гарем элитного самца, может сильно и сразу выиграть в статусе ( у Чехова есть очень милый рассказ на эту тему под названием “Женское счастье”). Кроме того, среди тех же обезьян случаются революции, т.е. ситуации, когда самец, стоявший на нижней ступени иерархии, оказывается наделенным такими выдающимися качествами, что находит в себе силы, с молчаливого согласия остальных, идти на свержение прежнего абсолютного монарха. Человек еще менее обезьян наделен верноподданническими чувства-ми. 90% населения земли, признавая иерархию учреждением, свыше данным, норовит переменить участь. И если бы только в сторону по-вышения своего социального статуса. История знает достаточно при-меров добровольного перехода из высшей касты в низшую, что со-всем уж не в обезьяньих привычках. Еще более замечательным и совершенно исключительным свойством людской натуры является то, что человек часто не только оспаривает свое место в иерархии, но склонен САМУ иерархию, Богом установленную, напрочь отвергать. Антикастовый лозунг “Свобода, равенство, братство” был сформулирован сравнительно недавно, но судя по магической силе воздействия на разные народы и скорость распространения, он трогает в людях какие-то глубинные, природные струны. И действительно, этот лозунг, на общественной ниве работающий лишь недавно, в частной жизни существовал отвека. Самый закоренелый чинодрал всегда испытывал идущую из глубины его существа потребность хоть иногда, хоть ненадолго сбросить в кругу своих мундирчик, побыть запросто, без чинов. Но это - чисто человеческая потребность, исключительно людская привилегия. Для сравнения. У диких кроликов, естественно, тоже есть иерархия, и проявляется она своеобразно - специальными железами, выделяющи-ми соответствующий чину запах. Чем выше положение кролика в та-беле о рангах, тем крупнее железы и крепче аромат. Проще говоря, кролик рождается в мундире и умирает в мундире. Даже среди до-машних, в норке он всегда при погонах. И если кролик-лейтенант по-стоянно, но ненавязчиво напоминает близким о своем чине, то рядом с кроликом-генералом окружающим не продохнуть от его державно-сти. Выразительно, не правда ли? Бог сверху и мир внизу, под ним - самая древняя из иерархий. И есте-ственно, что человек в своем антикастовом порыве с наскоков именно на эту, главную иерархию начал свой нескончаемый демократический поход. Еще не подвергая критике социальное неравенство, он уже остро ощущал свое неравенство с Богом и боролся с этой несправедливостью как мог, понятно, исключительно в мечтах. Трудно найти мифологию, где бы богоборчеству не отводилась за-метная и почетная роль. Можно представить себе как прыгали сердца у древних греков, когда они слышали пятую песнь “Одиссеи”, где в деталях описывались случаи неудачных для богов столкновений со смертными. Но если бы только люди благословляли такую наглость, Сам Бог порой поощрял ее. В 32-ой главе книги “Бытия” описано как Иаков боролся с Богом, и Тот, только порвав жилу на ноге смертного борца, освободился от его объятий, хотя и благословлять Иакова Ему все-таки пришлось. Это место из Библии с поразительной чуткость прокомментировал Райнер Мария Рильке:
“Все, что мы побеждаем, - малость,
Так ангел Ветхого Завета
Кого тот ангел победил, У Рильке почти все сказано о феномене богоборчества. Оно действи-тельно необычайно тонизирует, бодрит и очищает. Набраться духу, чтобы противостоять Начальнику всех начальников, в этом есть сла-дость неизреченная. Уверен, атеизму, как богословской концепции, силу и энергию прида-вала не только возможность вволю попрепираться с коллегами, но, главное, особое удовольствие гаркнуть в небо нечто безобразное, ос-корбительное, типа: ”Нет Тебя!...Так Тебя растак...”
“И была роковая отрада писал Блок. Культовое богохульство существует столько же, сколько сам культ. Бранью сопровождались священнодействия в честь Деметры и Коры в Элевсине, в честь Геркулеса на Родосе, в честь Бхагавати в Кодугалларе. Блаженный Августин с иронией, но за верное, сообщал, что “обряды, совершаемые у египтян, имеют чрезвычайную силу, заставляют богов делать то, что им приказывают посредством громко высказываемого недовольства Изидой или мужем ее, Осирисом, когда человек заклинающий угрожает разгласить таинства или уничтожить культ и, в последнем случае, даже разорвать на части Осириса”. В христианстве богохульство сделалось непременным спутником кликушества, юродства, “священных пародий”, сатанинских культов и т.д. При этом культовая брань нисколько не противоречила культовой хвале и искренней вере. Писатель Мельников-Печерский, много лет изучавший раскольниче-ство и сектантство на Руси, рассказывая о специфических чертах бо-гослужения в районе локализации легенды о граде Китеже, передавал такое высказывание твердого в вере, но недалекого богомольца:” Сегодня сами видели, каков ревнитель Васька Пыжов, а после завтра, только-что минет китежское богомолье...тот же Васька Пыжов, ходя пьяный по роще, станет невидимых святых нехорошими словами окликать...много таких”. Богохульство не просто равноправный элемент богослужения, оно - высшая его точка, выражение максимального напряжения духовных сил. И не важно из чьих уст исходит хула на Бога: святого Серафима Саровского или поэта Владимира Маяковского - важно, какой силы достигает в этот момент религиозное чувство. Вслушаемся, как вос-хитительно мощно звучит духовное сквернословие, изрыгаемое Мая-ковским:
“Послушайте, господин бог!
Я думал - ты всесильный божище, Изумительный пассаж. Но что же Бог? Что в ответ? А ответ написал близкий по духу Маяковскому поэт Шарль Бодлер:
“А Бог - не сердится, что гул богохулений В сказанном Бодлером хочется поправить лишь одно: Бог не спит, а, наоборот, энергично провоцирует хулу в свой адрес, питая вселенную духом нигилистического протеста. Святой Дионисий Ареопагит в книге “Об именах божиих” с присущим его гению цинизмом сказал об этом так:”И если надо откровенно сказать правду, то даже противоборствующие Ему от Него же получают бытие и силу противоборствования”. Что человек не склонен раболепствовать даже перед Абсолютным Начальством, уже известно. И возникает вопрос: как Сам Бог отно-сится к Своему превосходству над миром? “А никак,” - отвечает апо-фатическое богословие. Богу не присуще чванство, как не свойствен-но Ему ничто человеческое, тварное, земное. Бог - такое же НЕ на-чальство, как НЕ тело, НЕ дух, НЕ благость и т.д. “Тот, кто стал Буд-дой - вне рангов. Его нет наверху, среди ангелов, его нет и внизу, сре-ди демонов, он не появляется ни в одном из шести секторов круговорота” ,- писал Уотс, и с этим высказыванием знаменитого теоретика дзен-буддизма удобно сопоставить русский исторический анекдот из жизни XYIII века. Одному дворянину, роптавшему в темнице, си-девший рядом мужик отвечал:” Любезный барин, здесь вместе с нами вам не следует быть взыскательным ни в чем: здесь все идет точно также как в царстве небесном, где совсем не смотрят на лица”. Прохладное отношение Божества к субординации - мысль и сейчас не из числа банальных. В древности же нормой было представление совершенно противоположного свойства. У Гомера, например, говорится о Зевсе, что “сел он от всех в стороне и один своей славой гордился”, Гомеру вторил Овидий: ”Ведь небожителей всех честолюбива толпа”. В приписывании поэтами богам такой человеческой черты, как чван-ство, не было бы большого греха (ведь апофатическое богословие ан-тичности находилось в младенческом состоянии), если бы из этого клеветнического измышления не делался простой и печальный вывод: Бог оставил нас. Коль мир и Бог - из разных каст, то мир - шудра, представитель касты неприкасаемых. Гомеровский Зевес с другими-то богами рядом сидеть отказывался, что говорить о смертных. Поэтический вывод Фиогнида о богооставленности человечества по причине божественного высокомерия был сделан быстро:
“Людям одно божество благое осталось - Надежда. Практически с этого места началось формирование известной нам богословской концепции под названием деизм, согласно которой, Бог, если и был причастен к сотворению мира, то в настоящей его жизни никакого участия не принимает. То есть, деизм родился не только из оппозиции пантеизму, но и из мысли о спесивости Божества, якобы, брезгующего своим Творением. Идея деизма недолго продержалась в половинчатом состоянии и ско-ро отказалась от сотворения мира (Творчества) точно так же, как прежде отказалась от заботы о нем (Промысла).С этого момента рух-нуло все. Мир перестал быть Божьим, сделались бессмысленными богословие, культ, жертвы, пророчества, молитвы, хвала и проклятия. Голым на голой земле встал человек - слепая игрушка в руках слепых сил. Как коротко сформулировал эту ситуацию христианский еретик Аполлинарий: ”Где - Бог, там нет человека, и где человек, там нет Бо-га”. Положение казалось совершенно безвыходным, но выбираться из него надо было. И поскольку догмат о чванстве Божества сомнению не подвергался, то теология стала искать посредника - некую химеру, полубожество, которое одной своей частью должно быть божествен-ным, другой - мирским и в силу такой половинчатости способным на Творчество и Промысел о мире. Платон в “Тимее” и “Пире” нарисовал такую, якобы примиряющую человека с высокомерным Божеством картину. Демиург, Творец все-го, не желая лично творить людей, создает некие “божественные су-щества”, которым и доверяет создание смертных. Видимо, эти “боже-ственные существа” - то, что эллинская мифология называла “гения-ми”, потому что о гениях Платон пишет следующее: ”Все гении пред-ставляют собой нечто среднее между богами и смертными.
- Каково их назначение? Поздняя античность переименовала платоновских “гениев” в “анге-лов”, но в концепции не изменила ничего. “Мир сотворен ангелами”, - утверждал Менандр, приемник Симона-волхва. С ним соглашался Василид, а Сатурнин уточнял: ”Семью ангелами сотворен мир”. Тем же путем шла еврейская философская мысль: в теологии Каббалы она поставила между Богом и миром неких посредников - “зефиротов” или лучей, через которых Божество открывает Себя вовне. Забегая немного вперед, следует сказать, что от соблазна представить Аллаха снобом не удержалось и исламское богословие. Крупнейший мусульманский теолог Абу аль-Газали писал: ”Наше единственное намерение - не допустить, чтобы Истинная Реальность ассоциировалась с идеей творения, через соприкосновение”. Поэтому мир был сотворен ни самим Аллахом, а неким Его “повелением”. “Повеление” Газали отмечает тот рубеж кастовой теологии ( назовем это так), который ей пришлось преодолевать, когда идея единобожия сделалась бесспорной. Придумывать по-платоновски личных посред-ников между Богом и миром, химерических полубогов стало неудоб-но. Поэтому кастовое богословие сошлось на мысли о существовании неких истечений, эманаций высокомерного Божества, посредством каковых и творился мир. Прокл в “Первоосновах теологии” писал: ”Всякий бог, с какого бы разряда он ни начинал проявлять себя, эма-нирует через все вторичное, всегда умножая и разделяя свои дары, но сохраняя отличительное свойство собственной субстанции.” В зависимости от личных вкусов и пристрастий теологи кастового направления по разному именовали эти божественные истечения: “Мысль” и “Воля” (Птоломей), “София-Мудрость” (Валентин), ”Хо-тение” (ариане), ”Энергия” (Плотин, Ориген, Палама). Но существо богословской конструкции от этого не менялось, Между Богом и ми-ром всегда что-то было: личный химерический посредник или, эмана-ция, как резиновые перчатки, предохраняющая в процессе Творчест-ва существо брезгливого Божества. Последний всплеск кастовой теологии в христианском мире пришелся на Россию начала ХХ века. Основу ему положил Владимир Соловьев, который, вопреки своему душевному здоровью и демократическим убеждениям, в богословии почему-то демократизм не жаловал и критиковал за него других. Гегелю он, например, выговаривал так:”...верно усматривая в жизни природы и человека имманентную силу абсолютной идеи, движущей мировым процессом и раскрывающей себя в нем, Гегель неосновательно смешивал эту душу мира с самим абсолютным, как таковым, которое, однако, по понятию своему будучи чистым акт (actus purus) или вечно осуществленная энергия, непосредственно входить в мировой процесс не может и в известном смысле всегда остается трансцендентной”. Исповедание кастовой идеологии у Владимира Соловьева соединилось с влюбленностью в Софью Хитрово, а когда к ним добавилась информация о концепции гностика Валентина, поставившего между Богом и миром некую “Софию”, то все сошлось для рождения русской софиологии - явления, временами грустного, временами смешного. Последовавший за Соловьевым о.Сергий Булгаков много сил потра-тил на пропаганду софиологии, но до конца своих дней не мог опре-деленно сказать, что она такое; по Булгакову, София - и “четвертая ипостась”, и “тварь”, и даже “богиня” (“Свет невечерний”, “Агнец Божий”). Последнее определение, указывающее на многобожие, зву-чит особенно пикантно в устах православного священника. Подстать Булгакову оказался другой заблудившийся в софиологии священник - о. Павел Флоренский. “София стоит как раз на идеальной границе между божественной энергией и тварной пассивностью”, - писал Флоренский, с явной смутностью представляя себе что такое эта “идеальная граница” между энергией и тварью, не говоря уже о суще-стве Софии. Это обстоятельство не помешало, однако, Флоренскому с крайней самоуверенностью описывать даже цвета Софии под божественным и под земным углом зрения. Там же он пишет:” Созерцаемая от Бога по направлению в ничто, София зрится голубой или фиолетовой. Напротив, созерцаемая как результат божественного творчества, как неотделимое от божественного света, как передовая волна божественной энергии, как идущая преодолевать тьму силу Божию, т.е. созерцаемая от мира по направлению к Богу. София зрится розовой или красной” ( Флоренский П., “Небесные знамения “(размышления о символике цветов) .”Маковец”,№2,М.,1922 г.). И смех - и грех. Только в нашей доморощенной философии, не имевшей корней ни в народе, ни в культуре, возможны такие экзотические пассажи. Одиозность русской софиологии вместе с тем не уникальна, но пред-ставляет собой лишь крайнее проявление общей беспомощности и не-состоятельности кастовой теологии, всей: от Гомера до Булгакова. Главное и непреодолимое препятствие, делающее ее нежизнеспособ-ной, как раз и заключается в догмате о закоренелом снобизме и чван-стве Божества. Если генерал брезгует пожать руку солдату, то сер-жанту он пожимать ее тоже не будет. Если Бог не снисходит до мира, то Он ни до кого, находящегося ниже себя, не снисходит. Не снисхо-дит до любого посредника, каково бы ни было его субстанциональное содержание, как бы ни звался он: “гений”, “ангел”, “софия”, “эманация”, “повеление”, “энергия” - какую бы ступень в иерархии между небом и землей посредник не занимал: одну единственную или одну из 365 (по Василиду). У Бога - чинодрала не только мира быть не может, но и ангелов. Но поскольку мир существует, то значит Бог есть, Он не брезглив, творит мир и заботится о нем Сам. В таких отношениях между Богом и миром нет не только умаления Божества, но в них - великая Его слава, как Существа, лишенного жалкого земного чванства. Что Бог - вершина космической иерархии, ее Создатель и Хранитель, Сам по себе Существо, к ранжиру совершенно равнодушное, человек начал догадываться достаточно давно. Начать с упоминавшихся прежде обычного людского недовольства своим социальным статусом , склонности обходиться без иерархии как таковой, потребности хоть временами жить без чинов - эти совершенно бесконтрольные свойства человеческой натуры не могли быть плодом простого идеологического накрута. И то, что в общественной жизни стихийный демократизм, называемый в древности юродством, поначалу обрел право гражданства именно в религиозной сфере, также указывает на божественный источник человеческой неприязни к кастовости. Я прежде всего имею ввиду праздники по типу римских Сатурналий, широко отмечавшихся по всему миру. Суть такого праздника заключалась в том, что на один день в году хозяева и слуги менялись местами. Римляне сами удивлялись и возмущались “дикостью” этого древнего обычая, но наступало 17 декабря, начало Сатурналий, и они беспрекословно отправлялись прислуживать своим рабам, выслушивать их упреки, насмешки, оскорбления. Точно такой же праздник справлялся древними вавилонянами и индейцами племени хо. В житие Прокопия Вятского рассказывается как однажды блаженный “прииде в приказную избу наг, якоже бе ему обычай ходити. Воевода же тогда сущий, князь Григорий по реклу Жемчюжников, ту на месте своем сидяше...Прокопий взя с него, воеводы, со главы шапку его и возложив на свою главу. Той же воево-да, виде блаженного дерзновение, даде ему и место свое радостно. Блаженный же сяде на место его яко судия”. Рудиментом того же старинного обряда, вероятно, можно считать и историю гу-бернаторства Санчо Пансы. В народных культах особым почетом окружались боги, прошедшие через унижения. В Индии о Кришне рассказывали, что он был сыном царя от матери шудры, т.е. по рождению оказывался вне каст, ниже всех, и погиб “бесславно”, ни как кшатрий в битве, а в лесу случайно подстреленный охотником. Геракл не менее унижен был и потому не менее популярен. Он родился слугой старшего ничтожного брата и, исполняя службу, даже золотарем у Авгия поработал. Как всегда поэты раньше философов почувствовали носившееся в воздухе веяние Святого Духа анархического протеста. Вот небольшой цитатник на тему духовного юродства: “Бог...высоколобого гнет” Пиндар
“Многое может свершить негаданно воля богини: Леонид Александрийский “Хилон спросил Эзопа, чем занимается Зевс, а Эзоп ответил: ”Высо-кое принижает, низкое возвышает” Диоген Лаэртский “Господь восстанавливает всех низверженных” (Пс. 144,14). “Божеству подвластно Высокое сделать низким, славного низринуть сразу...” Гораций “...взгляни на всех высокомерных и унизь их” (Иов. 40,7). “Я же червь, а не человек, поношение у людей и призрения в народе” (Пс.21,7). Возникновение философии сделало иерархию предметом умозрительного анализа, и наиболее тонкие диалектики быстро поняли ее условность и бездуховность:” Небо не хочет, чтобы знатный кичился перед незнатным” (Мо-цзы),”Дун Го-цзы спрашивает Чжуан-цзы:” Где находится дао?” Чжуан-цзы отвечает: ”Нет такого места, где бы ни находилось дао.” - ? - “В телах червя и муравья” .- ? - “В испражнениях и моче.” Услышав это, Дун Го-цзы отчаялся и перестал спрашивать. Заметив недовольство Дун Го-цзы, Чжуан-цзы сказал: ”Ты спросил меня, чтобы я тебе ясно указал, где находится дао; естественно, я стремился идти по нисходящей линии, ведь только так можно уяснить местонахождение дао. Чем же ты недоволен?” (Чжуан-цзы)”Человек, превозносящий себя над другими, идет в кромешную тьму,”...”Равно и в черве, и в насекомом (пребывает) Атман, связанный своими делами” (Упанишады). Двойственно сложилось отношение к иерархии в исламе. С одной стороны, она учреждена свыше и потому вне критики. Как сказано в Коране: ”Мы разделили среди них их пропитание в жизни ближней и возвысили одних степенями над другими, чтобы одни из них брали других в услужение” (43:31). А с другой стороны, в хадисах Аллах, говоря о человеке, произносит одну из самых проникновенных в ис-тории богословия фраз: ”Если он пойдет ко Мне, Я к нему побегу.” Будда Шакьямуни, будучи, как известно, потомком старинного, знат-ного рода, сменил царский венец на миску монаха-попрошайки и в своей общине запретил то, что по сей день является бичом индийско-го общества - кастовость. Однако последователи Благословенного оказались не на высоте умственных и душевных сил Учителя и в сво-их сочинениях, аналогичных христианским евангелиям (“Будда-чарита” ,”Лалитавистара”,” Абхилимкрамана-сутра”), выхолостили высокий юродский дух первоначального буддизма. В них писалось, что для рождения Будды специально была выбрана Индия, как лучшая в мире страна, а Мадхиадеша - место, где Будда родился, - пуп индийской земли. Подчеркивалось, что Будда - ариец, потому что “бодхисаттвы не родятся среди рас темнолицых”, а аристократ он потому, что “бодхисаттвы не родятся в презренных семьях” и т.д. ничего кроме вреда буддизму эта кичливость индийских евангелистов не принесла. Ниже читатель увидит, какой гигантский духовный заряд содержался в противоположном знаке евангельского повествования. У христианского учения много притягательных и оригинальных черт. Из всех мировых религий оно самое антиприродное, бесчеловечное и, значит, самое одухотворенное. Но практически убойной мощью наделяет христианство его последовательный, проработанный до мелочей, антииерархизм. Неслучайно, именно за эту, как им казалось, “слабость” ухватились по наивности противники христианства в первую очередь и погибли, потому что схватились за голый нерв самого высокого духовного напряжения. Подростковым высокомерием и снобизмом дышит и принадлежащий перу Цельса самый первый, подробный и последовательный антихристианский трактат, благодаря свежести взгляда которого, яснее делается наш, затертый двумя тысячами лет истории европейский взгляд на собственную веру. Итак, вчитаемся. “Бог добр прекрасен, блажен и пребывает в прекраснейшем и наилучшем состоянии. Если он спускается к людям, ему приходится изменяться, причем, изменение будет из доброго в злого, из прекрасного в безобразного, из блаженного в несчастного, из наилучшего в наихудшего. Кто избрал бы себе в удел такую перемену?” - писал Цельс, метя своим вопросом не только в главный христианский догмат о Воплощении, но в религиозную жизнь как таковую. Потому что, как уже говорилось, Бог, сознающий свое превосходство над миром, Нетворец и Непромыслитель, и всякая религиозная жизнь при кичливом Божестве делается бессмысленной. Поэтому апостол Павел, говоря о Воплощении, особый упор делал на смирение Бо-жества во Христе. Цельс скорее всего был не первым, и уж точно не последним, кто от-казывал Христу в Воплощении из кастовых соображений. Наоборот, даже среди тех, кто называл себя христианами первые пять веков, взгляд на Божество, как на чванливого начальника, был не исключе-нием, а нормой. А в Византии случались периоды, когда духовная кастовость делалась официальной точкой зрения. И сейчас уже не-важно какие версии Невоплощения выдвигались арианством, евноми-анством, монофизитством и другими ересями, представлявшими Хри-ста то призраком, сотканным Божеством, то ангелом, то лишь толко-вым пророком. Главное, они не допускали свое кичливое божество до непосредственного контакта с миром. С III по YI век вся церковная история представляла собой сплошное поле битвы за догмат о Воплощении. И здесь было за что драться. Воплощение Христа являло собой частное проявление, некий специ-альный акт Промысла, т.е. заботы Бога о мире. Поэтому коль не было Воплощения, нет и Промысла. Промысел - продолжение Творчества, и если нет одного, то нет и другого. Коль не было Творчества, значит мира нет, или он не Божий. А кому нужен такой мир и такой, как го-ворили во времена античности, “недеятельный бог”? Вопрос уже не к верующим, а к неверующим. Таким образом, проблема природы мла-денца, родившегося некогда в хлеву маленького иудейского городка, возвращала к первым дням творения, последовательно обретая все-мирно-исторический, а потом и космический масштаб. Бог, как Суще-ство последовательное, не мог на Рождество Христово отказывать миру в том, в чем не отказывал с первого дня его создания, в личном и непосредственном контакте. Поэтому ответ на вопрос о Воплоще-нии, был ответом и на более масштабные вопросы: есть ли Бог? Тво-рец ли Он? И так ли ВЕЛИК Он, чтобы СНИСХОДИТЬ до мира? К счастью, нашлось в христианском мире тех времен несколько свет-лых голов, спасших его от холопской по сути кастовой теологии и ее производных: деизма и атеизма. Это были: блаженный Августин и Тертуллиан на Западе, Афанасий Александрийский, Григорий Нис-ский и Дионисий Ареопагит - на Востоке. Особую радость в связи с победой теологии демократической (назовем это так) над теологией кастовой доставляет то, что это была, быть может, первая в мире чис-то интеллектуальная победа. Никаких других рычагов для воздействия на судьбу догматов, кроме безукоризненно выстроенных логикой аргументов у названных богословов не было. И то, что они выиграли гигантскую политическую и религиозную битву одними доводами рассудка радует, бодрит, делает снисходительней и доверчивей к человечеству. Однако, вслушаемся в их аргументацию: ”Бог не нуждается в посред-нике творения. Ему чуждо высокомерие. Он сохраняет своим Про-мыслом волос на голове и малую птицу. Поэтому и мир Он создал не-посредственно” (Афанасий Александрийский),”Бог по преизбытку Своей благости отделяется от Самого Себя и, будучи Сам вне всего, производит Себя во всё в силу сверхсущественной Своей способности быть вне Себя, не исходя из Себя” (Дионисий Ареопагит),”Ты единый, владычествующий, не зная гордыни, ибо Ты один настоящий Владыка” (блаженный Августин), “Если мир не Его, а Он своего Единородного послал в мир взять из чужого мира, чего не сеял, не творил, то Он окажется или домогающимся чужого, или терпящим нужду” (Епифаний Кипрский),”..не хорошо по дольнему гадать о Превысшем”,” не от нашего произвола зависит полнота чести собственно присущей Божественному естеству, но она принадлежит Ему естественно”.. “что получило бытие через творение, имеет равночестие”...” разум не признает ничего среднего между тем и другим, так чтобы думать, что есть некоторое новоизобретенное особое естество в средине между сотворенным и Несотворенным, так что оно и причастно обоим и не есть вполне ни то, ни другое”(Григорий Нисский), “Человеческая смертная природа надута гордыней. И чтобы человек не считал недостойным себя подражать уничиженному, Сам Господь стал униженным, чтобы хоть после этого человеческая гордыня не считала недостойным идти по Его следам” (блаженный Августин), “...поелику Слово создано и есть тварь, и при Его создании, по всей необходимости, нужно было посредство,...в следствии же сего невозможно будет и состояться твари; потому что она всегда требует для себя посредни-ка, а этот посредник не может прийти в бытие без другого посредни-ка, так как все они созданного естества, которое как утверждаете вы, не может быть причастным делания единого Бога” (Афанасий Алек-сандрийский).Крыть такую аргументацию было практически нечем, и концу YI века демократическая теология добилась полной победы над своими чванливыми оппонентами. И хотя приступы кастовой идеологии в виде “энергийной” теории Паламы и русской софиологии еще случались в христианском мире, но даже обретая плоть в виде соборных постановлений, как в случае с Паламой, каких-либо заметных последствий мировоззренческого порядка они не имели, да и не могли иметь. Когда первые Вселенские Соборы сделали догматом о Воплощении незыблемым, и стало очевидным всем, что для Бога ниспадение с вершины космической пирамиды к ее основанию не катастрофа, а нормальное состояние, все уничижения, пережитые Христом, Вопло-щенным Богом-Словом, за время Его жизни у основания этой пира-миды, также оказывались не противны Его Существу и ходу вещей, .наоборот, в высшей степени естественны. После восхитительного унижения, пережитого Богом при схождении с неба на землю, поне-сенные Христом в этой земной жизни бесчестия были бы недостойны внимания по мелкости, если бы шаг за шагом не подтверждали перво-начальный тезис: Бог не чинодрал, не карьерист, Он выше земных ие-рархических представлений, на то Он и Бог. Василий Розанов как-то зло, но точно назвал Евангелие - “книгой претерпеваний”, и, если это определение немного продлить, назвав Евангелие книгой претерпевания бесчестий, то оно станет исчерпывающим. От хлева до креста тема унижения не иссякала под пером евангелистов, множа ряды критиков христианства, как в иудейской, так и в языческой среде. Однако и список их попреков, мыслившихся уничтожающим приговором, оказывался победной реляцией Христа, и сейчас есть резон разобрать такой список по пунктам, чтобы яснее представить себе механизм христианской юродской тактики, придавшей этому учению необоримое обаяние. Естественно, что всякая критика христианства начиналась с родо-словной ее основателя. В Талмуде писалось, что вовсе не Бог был От-цом Христа, а некий сирийский легионер по прозвищу Пантера (или Пандира), не удосужившийся даже скрепить свои отношения с Мари-ей узами законного брака. Цельс же как бы признавал возможность Богоотцовства, но тут же задавался ядовитым вопросом:” Не было ли непристойным для Бога избрать предметом своей любви ту, которая не обладала даже достатком и не была царского рода?” Апологеты христианства историю с Пантерой по понятным причинам отвергали напрочь, а генеалогию Марии и Христа, оказывая последнему медве-жью услугу, пытались возвести к царю Давиду (“Осанна, сыну Дави-дову!”). Однако, по счастью, ощущение душевного нездоровья, сопут-ствующее такого рода тщеславным генеалогическим изысканиям, ви-димо, приглушило азарт апологетов Христа, и царя Давида христиане предпочли поминать по аналогии: ни как бурно и нечисто прожившего свою жизнь иудейского царя, а как простого пастушка, слагателя псалмов. Обстоятельств Рождества критики христианства, кажется, не каса-лись, но за них это делали, ощущая пробел, апологеты Христа. Рус-ская духовная поэзия, тонко чувствуя юродский подтекст евангель-ского повествования, старательно играя в иерархического ваньку-встаньку, так рассказывала историю Рождества как бы устами совре-менников:
“Пастыри мили! Где вы днесь были,
“Кия там слуги от домочадцов Критика христианства, конечно, не могла обойти своими стрелами родину Христа, и не обошла. “Из Назарета может ли быть что доб-рое?”( Ио.1.46), “Из Галилеи не приходит пророк” (Ио.7.52) - читаем мы уже в Евангелие. Провинция Галилея действительно представля-лась иудею некой ямой на родной, цветущей земле Израиля. Но рим-лянину, Галилея казалась ямой в яме, потому что, глядя из Рима, сама Иудея выглядела прорехой на пышном теле римского могущества и процветания. Цельс писал:” Он имеет своей родиной иудейскую де-ревню и родился от местной женщины-поденщицы... Он родился в деревне, да при том не в греческой, а в принадлежащей народу, не пользующемуся уважением от большинства” Христос, согласно гео-этнографическим воззрениям Цельса, “был не просто серифийцем (остров Серифос из-за бедности был у древних греков объектом по-стоянных насмешек - А.А.), уроженцем ничтожного и незаметного острова, но даже, если так можно выразиться, ничтожнейшим из се-рифийцев”. Даже так, ниже некуда. Возражение Цельсу апологетики на этот упрек соответствовало общему ее направлению. В одном из сонетов Петрарки мы читаем, что Бог
“Рождением не Рим, но Иудею Окружение Христа также никак нельзя было назвать аристократиче-ским. Но мало того, что Он был “друг мытарям и грешни-кам”(Мтф.11,19), но еще и говорил: ”..мытари и блудницы вперед вас идут в Царство небесное” (Мтф.21,31). Кляузник Цельс также не пре-минул попенять Христу его порочащими образ связями: ”Иисус при-близил к себе каких-то ...отпетых людей - мытарей и лодочников.” И продолжил в том же духе: ”Почему же ты не царствуешь теперь после того, как достиг определенного возраста, и, будучи сыном божиим, так униженно выпрашиваешь милостыню”. Если верить Талмуду, Иисус с юности пренебрегал существующей в обществе иерархией и, говорят, при встрече со старцами и учителями вместо того, чтобы обнажать голову, выставлял наготу своего тела. Унижать других - тираническая привычка, а не божественная, но то, что Его поведению были свойственны жесты, направленные против социальной розни, кастовости, высокомерия, сомнению не подлежит. Вчитаемся: ”Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его, что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умываль-ницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан” (Ио.13,3-5). С делом не расходилось слово Христово:” Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится” (Мтф.23, 11-12). “Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалит-ся, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном” (Мтф.18, 2-4),”...вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вель-можи властвуют ими; но между вами да не будет так” (МТФ.20,25-26), “Когда зван будешь: пришедши, садись на последнее место, что-бы звавший тебя, подойдя сказал: друг1 пересядь выше; тогда будет тебе честь пред сидящими с тобою, ибо всякий возвышающий сам се-бя унижен будет, а унижающий себя возвысится” (Лук,14,10-11). Первоначально распятие на кресте было казнью не позорной, а чрез-вычайно почетной, уделом состарившихся царей (см.Фрэзер Дж., “Зо-лотая ветвь”). Рудименты царского ритуала проглядывают в евангельском повествовании при описании Страстной седьмицы весьма явственно: от подозрительно радушной встречи при въезде в Иерусалим до таблички “царь Иудейский”, прибитой к кресту. Но по давно замеченной палеоэтнографами за ритуалом склонности к перевертыванию и смене знаков, царская казнь, именно потому, что была чрезвычайно почетной, ко временам Христа сделалась в высшей степени позорной. Само звание царя и в Риме, и в Иудее принадлежало легендарному прошлому, но в Иудее к царскому ритуалу продолжали прибегать, когда нужно было разделаться с неподсудным политическим противником, уничтожая его одновременно и физически, и морально. Недаром иудейское сочинение, направленное против христианства так и называлось “История повешенного”. Цельс также не преминул закончить филиппику против Христа такими словами:” Ко всему, что в доста-точной степени может покрыть бесславием душу человека, даже очень благородного, нужно присоединить еще его крестную смерть”. Позор креста - самый большой позор короткой христовой жизни, и именно за него пеняли христианам в первую очередь. Афанасий Александрийский писал: ”Они громко смеются над нами, указывая ни на иное что, а только на крест Христов”. Высший духовный смысл крестного позора не скоро открылся миру. “Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть...А мы пропове-дуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, для Еллинов безумие,” - признавался апостол Павел (1Кор.1,18-23). Находились в первые века христиане (маркиониты, докеты), которые со стыда шли при пересказе Евангелий на прямой подлог. По словам патриарха Никифора:” Докеты именно пустословили, что Христос не был распят, что Он восседал на горе и смеялся над Иудеями, когда они распинали Симона, думая, что распинают Христа”. Однако находились среди ранних христиан глубокие мыслители, способные почувствовать тайный смысл и великую силу бесчестия креста. Возражая Маркиону, доброхоту, отрицавшему факт распятия, Тертуллиан писал: “Пощади единственную надежду всего мира. Зачем ты уничтожаешь позор, необходимы для веры? Все то, что недостойно Бога, полезно для меня. Я спасен, если не стыжусь моего Господа...Сын Божий распят; мы не стыдимся, хотя это постыдно. И умер сын Божий, это вполне достоверно, ибо ни с чем несообразно. И после погребения воскрес; это несомненно, ибо невозможно.” Да, недаром именно Тертуллиану приписывают одну из лучших в истории христианского богословия фраз - “Credo quia absurdum est” (Верую, ибо абсурдно). Думаю, представленная картина начального этапа христианства достаточно выразительна и подробна, чтобы согласиться с главным тезисом наших рассуждений: силу, исключительность и обаяние христианство черпало и черпает из отрицания иерархической структуры космоса и общества. Причем, складывается впечатление, что прямо у подножия креста стояли не менее глубокие мыслители, чем Тертуллиан и Афанасий Александрийский, которые не бессознательно на поэтический лад, а обдуманно, с ясным пониманием гигантского духовного потенциала своей юродской жестикуляции третировали земные иерархические представления. Вывожу это из тех стараний, с какими педалировалось в канонических Евангелиях всякое указание на бесчестие Христа. Литературная биография - дело на 90% субъективное, и от писателя зависит, каким содержанием его заполнить. По канве истории одного из множества иудейских пророков, родившегося в бедной, незнатной семье, доброго, честного, милого, погибшего на кресте, т.е. на базе фактов, слишком известных, чтобы их оспаривать, можно было выткать все, что угодно. И возможности литераторов по этой части на примере всех евангелий, не только канонических, но и неканонических, апокрифических, наглядно видны. Иное дело, что из множества тенденциозных сочинений о Христе, сделались официальными и вошли в канон лишь те, что старательно честь и достоинство Христа роняли. Скажем, о низком происхождении Иисуса трудно было не упомянуть, но обойтись без хлева на Рождество, вполне можно было. Обойти молчанием распятие вряд ли было возможно, но то, что “разбойники, распятые с Ним, поносили Его” (Мтф.47,44), - это уж слишком. Если, конечно, не брать в расчет, что все эти порочащие Христа детали антикастовой направленности являлись выразительнейшими и мощнейшими духовными символами в мировой системе божественного обозначения. В дальнейшем юродство, как фирменный знак веры, от евангелистов перешел к церковной организации первых веков. Когда же Церковь сама превратилась в очень жесткую иерархическую структуру и фак-тически слилась со структурой государственной, эстафету смиренно-мудрия приняли от нее монастырские общины. Когда же и институт монашества окостенел и перешел под юрисдикцию официальной Церкви, юродство двинулось в мир. Церковное обращение “Братья и сестры!” в миру трансформировалось в составленный из антикасто-вых синонимов лозунг “Свобода, равенство, братство”, и он, в неви-данно короткий срок обретя сокрушительную силу, породил все ныне известные юродские политические движения, демократическое, анар-хическое, феминистическое, “политически корректное” и т.д. - чье победное шествие, прежде всего в пределах христианского мира, мы с восторгом, удивлением и раздражением наблюдаем практически ежедневно. Правда, если христианскому антииерархизму удастся в конце концов одержать реальную, а не бутафорскую победу, тем самым доказав условность и небожественность самого института чиноначалия, с этой минуты, уверен, начнется мощнейший чинодральный ренессанс, возродятся в самых отвратительных их формах общественные и домашние тирании. Такова уж духовная диалектика. А с ней не поспоришь.
О правосознании небес
“Странно как смертные люди за все нас, богов, обвиняют! Гомер
“На свете было бы гораздо меньше скандалов и Г.К. Честертон Боговдохновенность закона - общее место древней теологии. Сущест-вовавшие в старину своды законов, правил и табу повсеместно толко-вались как произведения нечеловеческой высшей воли. В какой бы форме законодательная деятельность Божества себя ни обнаруживала: книгой, упавшей с неба, непосредственным диктантом или духовным наитием - люди без спора признавали первородство надмирных существ в деле правового строительства. Закон - бесценный дар неба, находящийся под неусыпной охраной богов, - так определяла его место и значение древняя юриспруденция. Представления о широчайшей правовой деятельности богов (включающей в себя и законодательную, и карательную функции), столь прочно укоренилось в сознании старины, что ранняя атеистическая критика даже заподозрила, что основоположником религии был некий юрист, попытавшийся сверху, с небес закрепить и освятить свод придуманных им предписаний:
“Поставил божество он речью мудрою, Критий По мнению древних, забота богов о соблюдении людьми норм права простиралась так далеко, что они не брезговали исполнять функции, которые мы бы сейчас назвали бы ”полицейскими”. Гомер пел по этому поводу следующее:
“Боги нередко, облекшися в образ людей чужестранных О том, почему античные боги рядились иностранцами, говорилось много прежде ( из апофатических соображений), но почему эти зару-бежные гости исполняли полицейские функции, думаю, Гомер вряд ли смог бы объяснить. Вместе с тем, предписанная свыше подзаконность человека не явля-лась на взгляд древних, чем-то вневременным и вечным, но лишь нормой и уделом нашего, “железного” века. Прежде было иначе. Адаму в раю предписывалась только одна заповедь: не есть плодов с древа познания. Когда Адам ее нарушил, кончился рай, начались беды и преступления, платить за которые пришлось уже адамовым потомкам. По античным представлениям, для людей “золотого” века проблема правопорядка не существовала, потому что:
“Жили те люди, как боги, со спокойной и ясной душою, Гесиод Однако последующие поколения вели жизнь не столь добродушную и беспечную. Всячески безобразничало поколение титанов, и именно титанической тяжелой наследственностью объяснял Платон эксцессы современной “железной” жизни: " За этой свободой последовало нежелание подчиняться правителям, затем стали избегать подчинения отцу и матери, всем старшим и их вразумлениям, а в конце концов появилось стремление не слушаться и законов. Достигнув этого предела, уже не обращают внимания на клятвы, договоры и даже на богов; здесь проявляется так называемая древняя титаническая природа; в своем подражании титанам люди вновь возвращаются к прежнему состоянию и ведут тяжелую жизнь, преисполненную бедствий”. Правопорядок, имея определенные временные ограничения, пределы нашего “железного” века, кроме этого существует еще и в конкретных видовым рамках. Подзаконен на это время только человек: ни те, кто выше его, ни те, кто ниже его, этой сомнительной привилегией не об-ладают. “Мы - это те, кто соблюдает табу, очевидно, именно потому, что мы люди”, - говорила одна старая эскимоска этнографу. То же, сравнивая человека с животным, писал Кирилл Александрийский: ”Естественно предписывать закон существам разумным, ибо жить без закона свойственно бессловесным.” Узда, наложенная богами на че-ловека, на фоне очевидной свободы у животных, радовала в древно-сти далеко не всех, и Овидий, устами одной влюбленной в отца доче-ри, так говорит об этой специфической зависти людской к зверям:
“...Благочестие Еще интересней был завистливый взгляд человека вверх, на небо. Как мы помним, именно боги взялись сочинять для людей законы и от-слеживать их исполнение. Но что же они сами? В этом вопросе древ-ние воззрения любопытно спорили друг с другом. По Гомеру, “дел беззаконных, однако, блаженные боги не любят”. Явно иначе думал безымянный автор древневавилонской поэмы “Владыку мудрости хо-чу восславить”, который задавался сардоническими вопросами: ”Не любезно ли богу то, что тебя отвращает? Кто же волю богов в не-бесах постигнет? Мира подземного кто угадает законы?” Спустя века и из Рима вавилонскому поэту ответствовал Овидий: “Свой у все-вышних закон.” В чем же отличие божественного права от права че-ловеческого, по Овидию, видно из того, что приведенной фразе о все-вышнем законе предшествуют слова:” Не раз любили сестер своих боги”. Думаю, теперь пора перестать лукавить и сказать то, что уже давно просится на язык: ЗАКОН БОГОВ - БЕЗЗАКОНИЕ. К такому выводу не могла не прийти древняя мысль, находясь на ранней стадии апофатического богословия. Коль Бог не человек, то это “не” автома-тически переносится на всякие представления, с Ним связанные, включая правовые. Старинный блатной лозунг “Урки! Бог не фрай-ер!” т.е. Существо неподзаконное, идеально выражает суть первобытного духовного правосознания. А когда взгляд сформировался, то и за иллюстрациями дело не встает. Как далеко пошла по этому пути античная мифология, видно из раздраженных строк Ксенофана Колофонского:
“Все про богов сочинили Гомер с Гесиодом совместно, Уже в христианскую эру Ксенофану вторил Афанасий Александрий-ский:”...что по закону непозволительно у людей, то не стыдятся при-писывать так называемым богам своим”. Упрек Ксенофана и святого Афанасия можно считать универсальным. Пикантными подробностями полна любая мифология, и с давних времен заведена была стари-ками практика рассказывать некоторые мифы в отсутствии женщин и детей. До криминальной психологии богов нам с вами, дорогой читатель, не было бы никакого дела - каждому свое. Если бы Дух Святой не наси-ловал постоянно человека своим нигилизмом и не заставлял его жить с постоянной оглядкой на Себя, богоуподобляться в меру сил, воз-можностей и разумения. Что из этого получается, когда человек бе-рется духовно обезьянничать на почве права, видно из высказываний ранних христианских апологетов: “В угоду богам совершают такие зверства, каких не делают люди даже самые презренные и баснослов-ной жестокости” (Августин), “Каждый почти город от уподобления в нравах богам своим, сделался исполненным всякого разврата” (Афа-насий Александрийский), ”Слабая человеческая природа не могла воздержаться от предосудительных деяний, как скоро ей представля-ется для подражания в этом как бы божественный пример” (Иустин Философ). Возразить язычникам было нечего, оправданием служило одно:
“Готовы мы верить, что можно все, Овидий Однако до беспредела поздней античности человеческое общество в своем криминальном порыве доходило не сразу, но очень медленно и постепенно. Сначала на определенные дни календаря развязывались руки у тех, кто самим обществом был поставлен служить богам, находиться с ними в постоянном и непосредственном контакте, - у священнослужителей. “Сладок грех рядом с Богом”, - вздыхал Борис Пельняк, и вместе с писателем сладко вздыхало о грехе все жреческое сословие. Автор древневавилонской поэмы “Царю всех обиталищ” писал, что жрецы Иштар “на радость Иштар нарушают запреты”. И сказанному веришь, потому что за ним система. Например, согласно очень строгим для других древнеиндийским законам: ”Если бы брах-маны занимались всякими непозволительными делами, они должны быть почитаемы во всяком случае, ибо (каждый из них) - великое бо-жество” (Законы Ману). На таком раздолье и сформировалась в древ-ней Индии популярное учение “домабхочья”, согласно которому Бог наслаждает людским грехом, потому что грех как бы предоставляет Ему поле деятельности пошире. От вавилонского и индийского ни делом, ни мыслью не отличалось античное жречество, печальные свидетельства чего во множестве рассеяны по страницам античной литературы. Приход христианства практически ничего не изменил в психологии духовного сословия. Хотя львиная доля христианской критики язычества приходилась на аморально-криминальные склонности прежней веры, история уже первых веков христианства свидетельствует о наличии у новой веры того же генетического дефекта. Христианские клирики так же не ус-тояли перед мыслью о духовности беспредела, как и другие их колле-ги. Первыми из христиан в систему возвели грех священники гности-ческих христианских сект, называвшие себя “совершенными” или “левитами”. По словам Иринея Лионского и Епифания Кипрского:” Так называемые у них левиты не имеют общения с женами, но сквер-нятся друг с другом, и они-то у гностиков пользуются предпочтением и восхваленьем”,.. ””Совершенные” между ними небоязненно делают и все дела запрещенные.” Об аморальной и криминальной стороне жизни римско-католического клира не поминал только ленивый, но надо отдать должное, восточное духовенство в этом вопросе ничуть не уступало западному. И быть может временами превосходило. Во всяком случае, мало кто сейчас знает, но была в истории монашеской республики на Афоне глава, о которой восточное православие страшно не любит вспоминать. Дело в том, что монашеская Святая гора триста лет прожила под церковным запретом (!), не только по причине безобразий, хронически в монастырях творимых, но прежде всего из-за того упорства, с каким за свое право на грех стояли афонские иноки. В запретительной грамоте патриарха Николая (XI-XII вв.)в длинном обвинительном списке кроме всего прочего упоминаются вещи, запредельные даже для буйной фантазии римского распутника, такие как “скотоложество троякое и птицеложество.” Каково? Знай наших... Кончилась эта распря Святой горы с константинопольским престолом тем, что монахи перестали принимать в свои общины “безбородых” юношей и кастратов, а из животных с острова была изгнана вся прекрасная половина. Теперь на Афоне нет даже кошек. Нельзя сказать, что византийскому духовенству в этом вопросе рус-ское духовенство хоть сколько-нибудь уступало. Один европейский путешественник, побывав в средневековой России, писал, что мест-ные иеромонахи “как бы подружившись с Божеством, по случаю час-того совершения жертвы, грешат гораздо бесстыднее, не будучи свя-заны ни страхом, ни благоговением. И это тем более, что самые важ-ные преступления между ними наказываются только очень легким выговором “ (Майерберг). Заканчивая на этом коротенький обзор нравов духовного сословия, остается сказать, что перед мыслью о высшем беспределе не устоял даже пророк Магомет, великий законодатель. Он в Коране сильно по-теснил брачными правилами своих легкомысленных и жизнелюбивых неофитов, но себя оставил по этой части совершенно свободным, не ограниченным ни количеством жен, ни степенью родства с ними. И твердой рукой написал в Коране:” Пророк! ...это твое особое право, а не всех верующих” (33:49). Вслед духовенству на беззаконие потянуло и политических лидеров, говоря проще, царей, соединявших часто административные функции с жреческими, и уже по исключительному своему положению счи-тавших себя родней богам. В цитировавшихся прежде древнеиндий-ских “Законах Ману”, по сути своей признанных способствовать ста-бильности права, есть такие странные пассажи: ”Царь - великое божество с телом человека”, “Нечистоты не существует для царей”, “Так как царь поставлен владыками мира, то для него не существует нечистоты; ведь чистота и нечистота смертных обязаны своим происхождением и устранением владыкам мира”. С безымянным индийским законодателем безусловно были согласны римские императоры, причем, самые веские аргументы в пользу тези-са о благотворности царственных безобразий черпались ими из отечественной мифологии. Август задавал “пиры двенадцати”, где нарядившись Аполлоном “являл на пиру прелюбодейства богов”. Калигула сожительствовал с сестрами, ссылаясь на Юпитера. О Каракалле историк пишет следующее:” Важно знать, каким образом он, как говорят взял в жены свою мачеху Юлию. Она была очень красива и как будто случайно обнажила перед ним большую часть своего тела. Антонин сказал:” Я пожелал бы, если бы это было дозволено”. На это она, говорят, ответила:” Если угодно, то и дозволено. Разве ты не знаешь, что ты император и предписываешь законы, а не получаешь их.” Когда он услышал это, его необузданная страсть усилилась и толкнула на преступление: он справил свадьбу, которую первый должен запретить, если бы действительно понимал, что он предписывает законы. Ведь он взял в жены свою мать (другими словами ее назвать нельзя) и к братоубийству прибавил кровосмесительство, сочетавшись браком с той, чьего сына он незадолго до того убил”. Дурной пример, как известно, заразителен, поэтому за цезарями на стезю греха по-спешила римская аристократия. Например, когда император Клавдий женился на племяннице и разрешил это другим, его зять Силан “свою сестру, самую соблазнительную из всех красавиц, которую все называли Венерой, предпочел назвать Юноной”. В точности тоже происходило в других странах. Македонянин Пто-ломей, захватив Египет, по обычаю фараонов “против законов Маке-донии и всех Эллинов простер непозволительную любовь к собствен-ной сестре”. Императоры византийской династии Комненов считали за правило делать племянниц любовницами, и Андроник Комнен го-ворил, что это у них родовое. Русская знать, естественно, ни в чем не хотела отставать от зарубежной, и иностранцы рассказывали про ее нравы следующее:”...особливо большие Бояре и Дворяне делают и больше распутства, содомские грехи, мужчины с мужчинами, да еще и не тайно, а часто на глазах многих лиц, считая для себя честью де-лать это, не стесняясь и гласно.. Всего ужасней, однако, же дела их с разными неразумными тварями и скотами: они без всякого различия имеют с ними нечестивые соития. Да еще и не совестятся хвастать, что делают это часто потому, что их не наказывают” (Петрей). Отечественный читатель, скорее всего, будет удивлен такого рода цитате, потому что в своих представлениях о жизни древней Руси привык полагаться на лукавое благодушие школьных учебников. На самом деле в старину русский человек безобразничал с большим усердием, и конец этому беспределу положил только XYIII век, когда череда женщин на троне вернула россиянина к норме, хотя бы в сфере секса. Жизнь религиозной и административной верхушки по принципу “omnia sancta sanctis” (для святого все свято) пусть не одобрена, но понята быть может, само эксклюзивное положение в обществе, требо-вало от нее, может быть, даже вопреки собственной воле, каких-то адекватных рангу правовых жестов. Но когда общество в целом ре-шало, что ему пора криминально одухотворяться, беспредел наступал полный. Даже трудно представить себе, что творилось в Персии, когда после смерти очередного царя, всем персам разрешалось пять дней пожить без законов. Мороз по коже пробегает и тогда, когда обращаешься к истории государства майя, где было принято последние пять дней в году отмечать полнейшим произволом. В календаре любого народа были такие оргиастические “беззаконные” дни. Но то были праздники. Однако народ не был бы народом, если бы не стремился и будни превратить в праздники. Когда ему это удавалось, общество обретало вид поздней античности, со всеми ее чудачествами и ужасами. Вместе с тем, было бы несправедливо, говоря о ритуальной уголов-щине и аморализме античного общества, обойти молчанием имена людей, сознававших гибельность такого богоуподобления. Катулл писал:
“Хоть и не раз изменял ей (Юноне - А.А.) Катуллу зеркально вторил Персий:
“Что за охота вносить наши нравы в священные храмы На сказания о преступлениях и грехах богов резко нападал последний крупный язычник и император Юлиан Отступник. И тем не менее. Ни высокохудожественные призывы поэтов, ни по-бедное шествие христианства кардинального перелома в мышление европейского общества не внесли. Идеология криминальной духовно-сти прочно засела в голове европейца и даже не менее привлекатель-ное, по принципу от противного, учение Христа не смогло ее оттуда выковырять. Нормы высокоморального христианского закона начали размываться практически сразу же вслед за Вознесением. И по вине самих первых энтузиастов нового учения. Очень повредили выходки против иудейского закона. И вера в свое избранничество христиан-ских неофитов правово-моральной дисциплине так же не способство-вали. Соблазнительно звучали фразы апостола: ”Закон, имея тень бу-дущих благ, а не самый образ вещей..” (Ев.10,1), “..когда умножился грех, стала преизобиловать благодать” (Рим.5,20). И хотя апостол Павел оговаривался: ”Грех не должен над нами господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатью. Что же? Станем ли грешить, потому что мы не под законом, а под благодатью? Никак” (Рим.6,15), - глас апостола, судя по его же Пер-вому посланию к коринфянам и по второй главе “Апокалипсиса”, ос-тался гласом вопиющего в пустыне. Однако отдадим должное, ритуальное безобразие никогда не становилось официальной церковной доктриной, принципиальный духовный порок оказался уделом ересей. Уже в апокрифическом “Евангелие от Египтян” можно прочитать, что на вопрос:”Когда приидет Царство Божие?” Христос отвечает: ”Когда совлечете и попрете ногами покров стыда, когда двое будут единым и внутреннее станет как внешнее, и мужской пол, как женский - ни мужским, ни женским”. Гностические секты, по словам Иринея Лионского, также шли проторенной дорогой ритуальной вольницы: ”Они проводят развратную жизнь, и чтобы скрыть свое нечестивое учение, злоупотребляют при прикрытии своей злобы именем Христа...Они в своем безумии дошли до того, что говорят, что им позволено делать все безбожное и нечестивое. Потому что, говорят они, только для человеческого мнения есть добрые и худые дела.” Западные сектанты бенгарды считали, что “те, кто руководствуется Духом Божиим, уже не находится под законом,” и потому старательно грешили в виде свального греха. Русские хлысты уверяли, что “то не есть блуд, когда брат с сестрой, по взаимной склонности имеют плотскую любовь, а блуд и скверна есть брак законный”. А последователи Петрова крещения любили попеть на досуге:
“Ляг-ка с рабой Божией с Христовой любовью. Такая вот история. Может сложиться представление, что секс был единственной сферой закона, где праздновалась боговдохновенная вольница. И доля правды в этом есть. Трудно найти отдел права, где бы человек безобразничал чаще, разнообразнее и с большим удовольствием, чем в ЛЮБВИ. Разумеется, наличием Бога наличие преступной любви, не освящен-ной семьей, обществом, религией и законом, исчерпывающе объяс-нить нельзя. У беззаконной любви масса мотивов, из Абсолюта не вы-водимых: биологических, психологических, социальных . И когда Пушкин писал, что “ сердцу девы нет закона”, то вовсе не имел в ви-ду, что девицы наши одной бесчеловечной духовной символикой жи-вы. И когда мы читаем про Федру, Маргариту и Анну Каренину, то вовсе не думаем, что их беззаконные страсти рождались лишь от Духа Святого. Но и от Духа тоже... Недаром индийский поэт Видьяпади писал:
“Многих радостей нет у законной любви - Отдавая дань биологическим, психологическим и социальным факто-рам, распаляющим любовную горячку, хочется все-таки обратить внимание на прослеживаемый в истории факт наличия колеблемых временем стереотипов любовных отношений, смену сексуальных идеологий, наличия МОДЫ в системе поведения союзников по стра-сти (а мода, как мы помним, - от Бога). Поэтому духовная подкладка любви особенно в тех случаях, когда она - плод запретный , прогля-дывает вполне явственно. Особого разговора заслуживает любовная преступность, носящая ан-типриродный, извращенный характер: инцест (кровосмешение), ско-толожество, гомосексуализм. За простой грех такую любовь никто никогда не считал, все знали: это преступление. В России печально знаменитая 201 статья против гомосексуалистов была отменена едва ли не на днях. В древности соответствующие законы имелись повсе-местно, имелись даже в древней Греции и Риме, т.е. в странах, исто-рия которых знает периоды, когда сексуальные меньшинства едва ли не становились большинством. И в этом случае не касаясь биологических, психологических и соци-альных аспектов проблемы извращенчества, скажу только, что и в этом случае идеология, особенно идеология религиозная, все-таки сильно мутила естество сексуальных переживаний. Вывожу это хотя бы из того, что в стан сексуальных меньшинств можно влезть из одних только карьерных соображений (модельный бизнес). А в древней Персии, например, настоящим магом мог считаться только тот, кто-либо родился от кровосмешения, либо состоял в такой связи. Магов в Персии тогда хватало, и это при том, что любой перс знал: инцест провоцирует в стране голод. На противоестественность противоестественных устремлений кроме всего прочего указывает еще и непостоянство природы по этой части. В отличие от душевнобольных или дальтоников, число которых величина постоянная, колебания численности приверженцев ненормативного секса может достигать порядков: поздняя античность, Ренессанс, конец ХХ века - наглядные тому примеры. То есть, извращение не только болезнь, но еще и мода. А какова идеология, толкающая времени от времени толпы обывате-лей в стан меньшинств, быстро превращающегося в стан большинств, видно из трудов Платона, первого и наиболее последовательного апологета гомосексуализма. В “Законах” он утверждает: ”Соединение же мужчины с мужчиной и женщины с женщиной - противоестественно”, но в “Федре” добавляет, что существует еще “божественное отклонение от того, что обычно принято”. А то, что это божественное отклонение присуще гомосексуализму разобрано и воспето в “Пире”. Передавать содержание этого диалога Платона не берусь по бедности языка (любопытствующих отсылаю к первоисточнику). поэтому просто процитирую конспект диалога, сочиненный Апулеем: “Я не стану останавливаться подробно на возвышенном и божественном учении Платона, которое, за немногим исключением, известно любому благочестивому человеку, но невеждам неизвестно. Существует, учит Платон, две богини Венеры, каждая из них владычествует над своим особым родом любви и над различными влюбленными. Одна из них - общедоступна: возбуждаемая любовью, свойственной низменной толпе, она толкает к сладострастию души не только людей, но и скота, и диких зверей, с безмерной и грозной силой сплетая в объятиях покорные тела потрясенных ею живых существ. А другая - небесная Венера проникнута благороднейшей любовью; она печется только о людях, да и среди них - о немногих; никакими понуждениями, никакими со-блазнами она не толкает своих приверженцев к безнравственности. Ибо любовь ее не похотлива, не разнуздана; напротив, простая и серьезная, она красотой добродетели укрепляет в подчиненных ей влюбленных высокие нравственные качества.” Добавлю к сказанному Апулеем от себя: знание, что гомосексуальная Венера “проникнута благороднейшей любовью”, удел не только Платона и Апулея с единомышленниками, но общее достояние человечества. На это указывает элитарность лексики, которой пользуется жаргон для обозначения гомосексуалистов: “qeens” (королевы) в Англии, “голубые” (от аристократической голубой крови) в России. Подводя на этом итог анализа системы любовного беспредела, оста-ется констатировать, что механизм его прост и представляет собой одну из форм конструирования духовной символики через отрицание своего вида, пола и закона. Чего на самом деле Святой Дух при всем Своем нигилизме не требует, но что на определенной стадии интел-лектуального развития человечества понимается как Его требование. Кстати, хочется заметить, что, вопреки расхожим представлениям, ложе любви вообще редко бывает ложем поэтичных наслаждений. Гораздо чаще на нем зарабатываются деньги, вербуются сторонники, делается карьера, лечится скука, и в том, что находятся любители, превращающие это ложе в стартовую площадку на небо, ничего осо-бенно удивительного нет. Секс не был, конечно, единственной сферой морали и права, где праздновалась боговдохновенная вольница. Из религиозных сообра-жений нарушалось все, что можно было нарушить, любые законы, правила, нормы и табу. Для наглядности приведу примеры наиболее популярных беззаконий. Обман и клятвопреступление. Что врать нехорошо, все знают сыз-мальства, и стараются без нужды этого не делать. Но почитай у каж-дого народа есть дни, когда человек врет принципиально, старатель-но, без нужды и очень огорчается, когда обман не удается. Читатель уже, вероятно, догадался, что речь идет о таких популярных и распространенных праздниках как русское “1 апреля”, английский “All fulls day” и т.д. Ритуальный подтекст такого специализированного вранья виден уже из календарной его основы, а иногда это вранье прямо привязано к культовым празднествам. Например, на радость антисемитам могу сообщить, что самый богобоязненный еврей обязан трижды прочитать на Йом-Кипур специальную молитву “Кол Нидре”, представляющую собой отречение от всего обещанного прежде и обещаемого в будущем. Знаток иудейского закона Я. Брафман писал, что “Кол Нидре” - это “акт всенародного отречения от обетов, присяг, обещаний, заклинаний, которые были совершаемы каждым из присутствующих в год прошлый, и которые будут совершаемы им в год грядущий. При этом публичном отречении от данного слова, присяги и прочего, вся нравственная основа общественной жизни, действительно рушится. Факт этот до того возмутительный, что против него восставали самые авторитетные лица, даже из талмудического мира. Но как бы ни были сильны эти авторитеты, сила обычая однако превозмогла, акт отречения “Кол Нидре” до сих пор занимает почетнейшее место между еврейскими обрядами”. Юпитер “ложным клятвам не чужд, ложным клятвам не мстит,” - пи-сал Овидий, и античность так хорошо усвоила эту мысль, что хри-стианин Иустин Философ с полным основанием мог бросить ей такой упрек:” При крайнем развращении нравов древний обычай клятвы со-хранился не для того, чтобы удерживать от злодейства страхом рели-гии, а для того, чтобы к другим злодействам, прибавлять и клятвопре-ступление”. Наконец, еще один скорее забавный факт на тему одухо-творенного обмана. Пророк Магомет, как известно, находился в весь-ма запутанных отношениях со своими женщинами, и вот однажды, явно раздраженный, он подсел к Корану и сделал такую любопытную запись:” Пророк! Зачем ты, желая угодить супругам своим, считаешь запрещенным то, что разрешил тебе Аллах? Аллах позволил вам нарушать ваши клятвы, Аллах - наш покровитель ; Он - знающий, мудрый” (66:1). Воровство. Про воровские замашки в божественной среде мифогра-фы стали рассказывать чрезвычайно давно. Про Гермеса говорили, будто он воровал коров у Аполлона, про Кришну говорили, что он крал коров у Индры. Но можно ли видеть в этих стародавних мифах дурной пример для подражания? Оказывается, можно, и Секст Эмпи-рик писал:” Воровство у нас считается несправедливым и противоза-конным; те же, кто называют Гермеса самым вороватым богом, дос-тигают того, что оно не считается несправедливым, ибо как бог мог бы быть дурным?” Согласимся и добавим, что ритуальное воровство ( “на счастье”) существовало повсеместно, существовало даже там, где о Гермесе и не слыхали. В Китае, например, считалось доблестным и полезным украсть что-нибудь на “Праздник фонарей”. Убийство культовое, ритуальное не отмерло по сей день. Как жив по сей день духовный подтекст всякого убийства. Конечно, было бы на-ивно приписывать исключительно божественному вдохновению это тягчайшее из преступлений, в религии и вне ее достаточно других по-водов, мотивов, аргументов для человеческих жертвоприношений. Тем более, что в этом случае мифология повода ссылаться на себя не давала: боги бессмертны, и ссоры их бескровны. И все-таки. В убийстве ВСЕГДА присутствовал и присутствует, как во всяком преступлении, Святой Дух беззакония. Вспомним, у Достоевского в “Преступлении и наказании” упоминается несколько мотивов, по ко-торым Раскольников убил старуху-процентщицу, но лишь однажды назван главный и подлинный мотив: богоуподобление. Раскольников, обдумывая убийство, задается чисто духовным вопросом: ”Кто я? Тварь дрожащая? Или право имею...”В старину слово “тварь” означало всякое божье творение: от ангела до червя. Поэтому присвоенное Раскольниковым себе право на убийство, подкрепленное убийством, как бы ставило его над тварью, над Творением, награждало божественным атрибутом Нетварности, Несотворенности, или, проще говоря, делала Богом. Достоевский не был крепок в тонкостях богословия и логику ритуальных преступлений из книжек вычитать не мог, но он много лет провел на каторге, среди убийц и просто с их слов вполне мог постичь или сам додуматься до сути нехитрого умозаключения: коль “Бог не человек” (Чис. 23.19), то Он и не фрайер, и чем страшнее преступление, тем явственнее в преступнике божественная доля. А что же закон? Откуда он взялся? Неужели он бездуховен, и Бог не диктовал его из горящего куста? Нет, закон так же духовен, как и без-законие, потому что он так же бесчеловечен. Английские юристы подсчитали, что в Англии не был нарушен за всю ее историю только один закон: тот, что запрещает превращать неблагородные металлы в благородные... О какой органичности для человеческой природы правосознания может идти речь. С моралью та же картина. Даже для состоящих в благополучном браке супругов заповедь “Не прелюбо-действуй!” - тяжелейшее испытание. А “взирать без вожделения”, “не прелюбодействовать в сердце своем” - нечеловеческое, непосильное для любого аскета условие. Честертон, кроме высказывания, взятого к этой главе в качестве эпиграфа : “На свете было бы гораздо меньше скандалов и неприятностей, если бы люди не идеализировали грех”, - одновременно замечал: ”Если вы не хотите нарушить десять запове-дей - значит, с вами творится что-то неладное”. Честертону, с прису-щей ему лапидарностью, вторил Сартр: ”Моральное поведение же-ланно и невозможно”, Думаю, потому и желанно моральное поведе-ние, что невозможно. Причем, такая ситуация с нравственными нор-мами наличествует не только в христианстве. Овидий признавался:
“Я никогда б не посмел защищать развращенные нравы, Чтобы ни желал свалить с себя Овидий: порок или мораль - он счаст-ливчик по сравнению с каким-нибудь живущим в джунглях папуас-ским поэтом, чья жизнь так зарегламентирована, так и такими обло-жена заповедями, что лояльное, законопослушное существование вы-глядит со стороны практически нереальным. Да и мы, люди, считаю-щие себя цивилизованными, просто сжились с родным ярмом из ди-ких законов и уродливых табу, просто перестав замечать их чужую, антиприродную - духовную суть. Итак, что же такое Бог в Его правовом аспекте? Ответ на этот вопрос был дан давно (В YI веке до Р.Х.) одновременно на разных концах мира, тремя непревзойденными доныне мыслителями: ”Ни праведно-сти, ни греха не принимает на себя Ишвара” (Бхагаватгита), “Безгра-ничная добродетель похожа на ее недостаток, распространение доб-родетели похоже на ее расхищение” (Лао-цзы), “Для бога все пре-красно, хорошо и справедливо, а люди приняли одно за справедливое, а другое - за несправедливое”(Гераклит). Что ж, все верно. Бог, конечно, не фрайер, и здесь уголовники правы. Но Он, очевидно, не уголовник, здесь правы святители. Бог вне мо-ральных и правовых категорий, но имеет к ним самое непосредствен-ное отношение. Потому что Он - Тот, Кто раскачивает общественный маятник негативной духовной символики: от бесчеловечного крими-нала к бесчеловечной праведности.
Бог дурней жалует
Безумие и бесчувствие должны приписываться Дионисий Ареопагит “Закрой глаза, чтобы видеть”. Абу аль-Газали Великий аскет Иоанн Лествичник говорил: ”Монах есть всегдашнее насилие природы”. Толкуя этот монастырский афоризм буквально и расширительно, можно сказать, что мы все - монахи. Насилие над природой в крови человека. Разнятся лишь ориентации: садистская или мазохистская. В согласии с собой и миром не живет, пожалуй, никто. И это обстоятельство можно считать еще одним безукоризнен-ным доказательством Бытия Божия. Потому что в несогласии с тем, что может сойти за собственное человеческое изобретение (политика, право, мораль, искусство, мода и т.д.), еще допустима доля самобыт-ности. Но для бунта против данного еще в утробе обязан быть сто-ронний и очень мощный Провокатор. Священная фронда против Богом положенного - самый древний вид духовного обозначения, практически всегда называемый религией и отождествляемый с нею. И о том, как изобретательно человек пытал-ся расправиться Бога ради с Богом данным: космосом, природой, жизнью, телом, разумом - стоит поговорить особо. Пространство и время - главные атрибуты космоса, важнейшие пара-метры нашего тварного бытия, и человек просто перестал бы уважать себя, если бы не попытался замахнуться даже на них. Со временем ему, конечно, ничего особенного сделать нельзя было: ни остановить, ни искривить, ни обратить вспять. Но можно было, например, сделать вид, что времени нету, что смена дня и ночи, времен года не для тебя. Заточение себя в помещении (обычно в пещере), откуда времени не видать - самый простой и доступный способ с ним разделаться. Именно так поступают до сих пор схимники - представители особого разряда монашествующих, которые кроме обета молчания ( о смысле этого подвига говорилось), принимают на себя обязательство до смерти жить в пещере ни часов, ни светил, ни времен года не наблюдая, остановив космические часы хотя бы для себя и чисто внешне. Схима - великий монашеский подвиг, на него решаются или его удостаиваются из сотен монахов единицы. И обставляется принятие схимы особым ритуалом. Схимомонахи как бы заново постригаются, облачаются в специальные одежды и получают новое имя, третье, после мирского и монашеского. Такова высокая, исключительная честь, каковой удостаиваются монахи, решившиеся бунтовать против всесильного времени; и при всей очевидной бессмысленности и слабости этого антикосмического жеста, к нему проникаешься невольным уваже-нием. “Ничто так не мешает душе познавать Бога, как время и пространст-во,” - говорил известный немецкий мистик Мейстер Экхарт, хотя оче-видно не мог не знать фразу блаженного Августина, что “ от Тебя ведь уходят и к Тебе возвращаются не ногами и не в пространстве.” И тем не менее у Экхарта пространство является препятствием на пути к Богу. Правы, конечно, оба: Августин в том, что Он везде, Экхарт прав в ощущении бесконечной отдаленности Божества, Существа принципиально Нездешнего. Такое как у Экхарта ощущение знакомо всякому человеку, как знакома потребность, к Богу стремясь, это вяз-кое бездуховное пространство преодолеть, изжить, пожрать. Вопреки сегодняшнему, широко распространенному мнению, чело-век, преодолевая пространство, в древности пытался придвинуться к Богу не только по вертикали, но и по горизонтали. Где Божьи жили-ща, достоверно не знал никто, чувствовалось только, что далеко. По-этому поход к Богу в гости за горизонт был столь же естественен, как и любой исход с родной кочки обитания, независимо от направления. Бог везде и нигде, так почему бы не за горизонтом? Тем более, что за горизонтом точно жило Солнце - зримое божество. Пожалуй, поиск Абсолюта на земле прекратился лишь с окончанием эпохи великих географических открытий, когда стало очевидно: в горизонтальной плоскости Его нет. Богоискателям не осталось ничего иного, как му-чить своим духовным поиском исключительно вертикаль. “Что касается до существа неба, то посмотри на землю, как она черна, груба, дебела,” - писал мистик Иоанн Арндт. Трудно не согласиться, небо красивее земли, но не потому что красивее, а потому что нас там нет. Для ангелов, уверен, небо - постылейшее из мест. Но глядя с нашего шестка, небо ужасно привлекательно и в силу своей очевидной отличности от земли вправе претендовать на звание Божьего жилища. Так не думали, а скорее предчувствовали все те, кто именно движение по вертикали принимал за восхождение к Богу. Мечта о штурме неба так древна и универсальна, что мифологию без упоминания подобной акции нужно долго и серьезно искать. История строительства Вавилонской башни - наиболее известная версия такого мифа. Библейский Бог, как известно, рассеял нечестивцев, смешав их языки, и на небо не пустил. Но существуют легенды противоположного содержания, где Бог направлял и подталкивал людей вверх, например, делая их прямоходящими. Философ-гностик Сатурнин рассказывал, что человек был создан не Богом, а ангелами и создан лежачим,” его тело по слабости ангелов не могло стоять прямо, но он, как червь, ползал”. Увидев такую картину, Бог “послал искру жизни, которая выпрямила человека”. В дальнейшем человек, выпрямившись и осознав, что хочет от него Бог, полюбил вертикаль. Он настроил на вертикаль антропологиче-скую эстетику, посчитав высоких, длинноногих людей красивее низ-ких, коротконогих, хотя функциональное преимущество за последни-ми - они устойчивей. В дальнейшем, как всегда неудовлетворенный существующим положением вещей, человек сделал все, чтобы пусть искусственно, но быть поближе к нему, становясь на котурны, пуанты, шпильки. Задолго до рождения классического балета подпрыгивание вверх сделалось неотъемлемой частью религиозного ритуала и до недавнего времени сохранилось в различных сектах: у английских джумперов, русских хлыстов и т.д. Особым почитанием окружала древность все, что превосходило человека ростом (деревья, горы) или как птицы жило повыше. Овидий, объясняя пророческие способности птиц, обращался к ним с такими словами:
“Думают боги, что вы мысли их в силах открыть, Горы - и сейчас потрясающее душу зрелище, несравнимое ни с чем, даже на наш утомленный, пресыщенный, замусоленный взгляд. И можно представить себе, какими глазами должен был смотреть на них ветхий, не знавший телевизора человек: думать нечего, на вершинах гор точно обитают боги, и дорога в горы самый естественный путь на небо. Мысль эта не давала покоя даже христианам, людям, обязанным знать, что Бог везде и не имеет пространственных характеристик. В “Житие святого Харитона” мы читаем: ”Таже на верх тамо сущия горы взыде, и вселися на холме зело высоком, мало в себе пещеру имущем, на негоже высочайшею лествицею едва езыти бе мощно, тамо един токмо аки на столпе ста, от земли устраняяся, и к небесным приближаясь селениям.” Когда человек научился строить, он, напоенный духовной любовью к вертикали, естественно, стал вверх тянуть адресованную Богу архитектуру. Самый первый, самый древний на земле храм иерихонских раскопок, датируемый YIII тысячелетием, представляет собой круглую башню фантастической по тем временам высоты - 8 м. Начиная с первого безвестного иерихонского строителя до наших дней, вопреки доводам разума и богословия, мысль об одухотворенности вертикали продолжала преследовать религиозную архитектуру. Петр Чаадаев писал: ”Пирамидальная архитектура является чем-то священным, небесным, горизонтальная же - человеческим, земным. “ Сейчас, конечно, времена иные, после наступления эры воздухоплавания и освоения космоса, архитектор, если и вытягивает вверх свои произведения, то не из религиозных, а из меркантильных соображений, и жители небоскребных пентхаусов вместе с работниками телебашен уже не считают, что они ближе других к Богу. И все-таки вид Манхеттена волнует, вызывает что-то похожее на благоговение. С этим уже ничего не поделаешь. Продолжая тему насилия над пространством, как орудия духовной символики и богоподобного неприятия космоса, следует сказать, что пространство выражается не только через метры, футы и т.д. - а и че-рез звук. “Звук - образ пространства,” - говорили древнеиндийские мудрецы, и вслед индийскому афоризму развить эту мысль можно так, что через звук пространство так же доступно насилию и искаже-нию, как и через метр. О духовной аберрации звука будет сказано от-дельно. Сейчас же мы возьмем только те приемы апофатической об-работки звука, при которых искажалось естественное восприятие пространства. Создание эффекта искусственного эха - главный прием, которым пользовался человек, звуком духовно искажая пространство. С помо-щью трели, тремоло, реверберации можно создать впечатление некого мгновенного отлета звука от слушателя, иногда, в зависимости от числа повторенных нот или скорости затухания, улета очень и очень далекого. После появления электронной музыки, возможности искусственной реверберации звука расширились до чрезвычайности и прибегать к ней стали как никогда широко, особенно в так называемой психоделической музыке. Любители рока, скорее всего, не отслеживают мест, самых “балдежных”, самых “торчковых”, но если прислушаются, то заметят, что в аранжировках наиболее волнительными пассажами окажутся те, где реверберацией создается эффект эха. Хотя отдадим должное, прием этот очень старый, и, видимо, именно ему следует приписать тот энтузиазм доисторических фанов, что наблюдал величайший врач древности Гален. Он писал:” Энтузиазм есть момент, когда некоторые впадают в экстаз вследствие курения в храмах, видя видения, или под влиянием звуков тимпанов, флейт и кимвал”. Голосовая реверберация так же еще во времена античности ассоциировалась со звуком небесного, божественного голоса. Овидий, описывая Кумранскую сивиллу в момент экстаза, сообщал:
“...выше, казалось, Значительный интерес представляют методы звукового искажения пространства в древнерусской религиозной музыке. Во-первых, на Руси церковная архитектура формировала специальную ревербера-тивную акустику в храме. Для этого в стенах здания делались специ-альные пазухи или вмазывались горшки. Это называлось “голосника-ми”, и существовали церкви, например, Коложская церковь Бориса и Глеба, которая была “составлена вся из голосников”. Во-вторых, в кондакарном пении были специальные приемы, позволявшие хору имитировать эхообразное, остаточное звучание. Епископ Порфирий (Успенский) так описывает впечатление от русского церковного хо-ра:” Наше хоровое пение, с урчащей октавой и протяжением одного голоса в конце песнопений, напоминает шум наших лесов, гул наших громов, необъятное пространство родимой земли, и выражает беспредельность Божества.” Особая роль в духовной музыке на Руси всегда отводилась колоколам. Однажды, когда прибывшие на Русь шведские послы решили отпраздновать день архангела Михаила, удивленные московиты спрашивали у них:” Как это возможно, когда вы в таком дальнем путешествии не взяли с собой колоколов?” Сами же русские, любя звон, не ограничивались праздниками и били в колокола при всяком удобном случае. Что из этого получалось в крупных городах, видно из мемуаров Павла Алеппского, который писал, что от колоколов в русских городах “земля дрожала, и гул колокольного звона, подобного грому, восходил до небес”. Один безымянный автор статьи “Благовест” в “Ярославских епархиальных ведомостях” с искренним восторгом рассуждал:” В храмы призывает Бог: нужно, чтобы и призыв напоминал Бога, и звуки зова трогали бы сердце. Но какой иной инструмент мог бы выполнить это назначение в том самом объеме, как выполняет его колокол?” Вопрос для русского человека риторический, но сейчас на него можно ответить вполне конкретно: богоподобным звучание колокола делало как естественное эхо, так и специальное, искусственное. Дело в том, что рельефы, делаемые на русских колоколах, представляли собой не только пластические украшения, но и ревербераторы, дававшие дополнительное, как говорили музыковеды, “дрожание” (battements). Помимо реверберации, подозреваю, существовал на Руси еще один прием духовного насилия над пространством с помощью звука. В нем, возможно, использовался “эффект Допплера”, т.е. такой акусти-ческий феномен, когда звук на одной частоте, приближаясь, повыша-ется, а, отдаляясь, понижается. Вспомним, тарахтение мотоцикла слышится много выше, когда он рядом, и понижается по мере удале-ния. Не знаю, была ли возможность у древних наблюдать и использо-вать “эффект Допплера”, но на Руси петь “Верую” “по-киевски” зна-чило начинать на самой низкой ноте и заканчивать на самой высокой, т.е. тонально как бы “приближать” Божество исполнением символа веры. Итак, как показано выше, человек, любя Бога и потому с неприязнью взирая на все, что не Он, космос включил в число своих и Божьих врагов и попытался без успеха, но с выдумкой извести главные кос-мические атрибуты - время и пространство. Однако, если наш тезис о духовной ненависти к миру верен, то в своем антиприродном порыве он не только пространство и время, но всю окружающую среду в це-лом должен был сделать предметом своих религиозных садистских экспериментов. То, что человек - экологическое бедствие не станет спорить никто. Спорить можно лишь о мотивах и подтекстах его издевательств над природой: от Святого Духа ли они или от бестолковости. В том, что касается древности, уверен, бестолковость была мотором разруши-тельной деятельности человека, хотя, справедливости ради следует добавить, что и по сей день она - доминирующий фактор в экологиче-ской проблематике. Козы съели греческую флору еще до Сократа, Тибр превратился в клоаку еще до Цезаря, и никому в голову не при-ходило искать в произошедшем духовный умысел. Однако в том, что такой умысел существовал, сомневаться не приходится. На боговдох-новенное препарирование всей окружающей среды у древнего чело-века сил не хватало, но отдельные проекты на сей счет существовали и фрагментарно реализовывались еще до Рождества Христова. Дело в том, что существовали проекты насилия над животным миром. Они покажутся современному человеку не вредными, а полезными и умилительными, но совершенно очевидно: суть их антиприродна, и происхождение обусловлено все тем же религиозным помешательст-вом - общей болезнью человечества. Пророк Исайя, представляя себе жизнь животных будущего века, писал:” Тогда волк будет жить вме-сте с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И ко-рова будет пастись вместе с медведицей, и детеныши будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому” (Ис.11,6-7). Читатель сочтет слова Исайи пусть характерно антиприродной, но только мечтой. Но на самом деле пророк писал о том, что мог видеть или о чем мог слышать, так как в языческой культовой традиции Средиземноморья существовала практика устраивать при храмах, что-то вроде зоопар-ков с вольным режимом, где действительно травоядные мешались с хищниками, так как родились в неволе и были совсем ручными. Лев и там, понятно, не ел солому, но видимость антиприродного доброду-шия в храмовом животном мире создавалась. Однако по-настоящему человек смог развернуться в своей религиоз-ной борьбе с окружающей средой лишь в ХХ веке, когда наука дала ему инструменты, а государственный бюджет силы, для этой титани-ческой борьбы. Разумеется, в хозяйственной деятельности людей трудно разграничить главные его компоненты: нужду, глупость, тще-славие и Святой дух. Но то, что божественная ненависть к природе невидимо присутствовала в любом крупном проекте, сомнения не вы-зывает. Особенно отличались по этой части большевики. Об их эк-зальтированной религии без Бога сказано довольно, как и о принци-пиальном насилии над природой. Одни большевистские лозунги чего стоят: ”Нам нельзя ждать милости от природы!”, “Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики!” и т.д. В этих лозунгах, как и в требовании создать “нового советского человека”, чуждого нормальным человеческим запросам, сполна воплотилась проникнутая религиозной экзальтацией душа большевизма, святость его карликового титанизма, не чуждая, впрочем, хозяйственной и научно-технической деятельности человека в целом. Изнанкой садистского большевизма можно считать индийский джай-низм - религиозное течение, построенное не крайне щепетильном, ма-зохистском отношении ко всему живому. Джайны не только последо-вательные вегетарианцы, но ходят с марлевыми повязками на лицах, чтобы не вдохнуть какое-нибудь живое существо, и не расстаются с метлами, выметая все перед собой, чтобы передвигаясь, садясь, ло-жась, не раздавить кого-нибудь. Это не мешает им уничтожать ми-риады невидимых глазу животных, но иллюзия гуманизма считается соблюденной. Джайны - очень злая карикатура на активистов эколо-гического движения, реальный прогноз того ада, в который превратят нашу жизнь ретивые экологи. Но главное сейчас не это, а то, что в противовес большевистскому садизму, джайны - лишь ветвь в могу-чем полноводном мазохистском потоке религиозности. Больше всего и всегда человек любил поиздеваться над собственным телом. Фантазия его в этом пункте была неистощима, а иногда нече-ловечески изящна. Изумительным примером мозохистского изящест-ва является еврейская суббота. Удивительно, что такая жизнелюбивая, светлая, чувственная религия, как иудаизм могла додуматься до столь изысканного издевательства над ТЕЛОМ правоверного еврея как суббота, но додумалась. В этой связи с горечью приходится признать: человек, духовно обезьянничая, в состоянии дойти до цинизма абсолютного, до того, что даже заслуженный отдых свой не пощадить, сладкую минуту праздности превратить в культовую дыбу. Думаю, встань сейчас из гроба автор книги “Бытия”, мимоходом помянувший, что Бог на седьмой день творения отдыхал от дел своих, он бы горько пожалел об этой необдуманно брошенной фразе. Так как именно от нее танцуя, раввинское умозрение, катясь по накатанной колее апофатического богословия, несколько тысячелетий отравляет иудейский отдых. Коль Абсолют отдыхал и отдыхал по - Своему, т.е. Абсолютно, то и созданный по образу и подобию Божию еврей раз в неделю обречен на абсолютный покой - такова более чем простая логика, ужесто-чавшихся век от века, субботних правил. Сомнительно, чтобы иуда-изму удалось со временем достичь своего абсолютного идеала - пре-вращать на день непоседливый, деятельный народ иудейский в ка-мень, но сделать день отдыха самым мучительным днем недели, ма-зохистским по сути, - это ему удалось. Другие народы, до субботы не додумавшиеся, фантазии также не ли-шены, ненависть к собственному телу также питают, но расправляются с ним иначе. Достаточно вспомнить последнюю моду на поедание автомобилей - наглядный пример способности человека сочетать первобытные традиции с новейшими техническими достижениями. Но чем бы ни питался человек: автомобилями, саранчой или соловьиными языками - он прежде всего старательно насилует свое ПИЩЕВАРЕНИЕ - инструмент за нормальную, бесперебойную, полноценную работу которого пожизненно бьется вся земная тварь. Духовный принцип кормового мазохизма сформулировал еще Со-крат. Он говорил:”...ни в чем не нуждаться, есть дело божественное, а нуждаться в наименьшем, есть наибольшее приближение к божественному”. Сократовское “наименьшее” каждый аскет понима-ет по-своему, от чего и возникают разночтения, разные аскетические традиции. Описывая жизнь современных Будде индийских отшельни-ков, Асвагоша сообщал:
“Одни живут как птицы, и как птицы Конечно, в идеале, по-божески, нужно было бы ничего не есть, и в “Авесте” так и записано, что пища богов - ее отсутствие. Но такой идеал недостижим, и все издевательства аскетов над своим желудком стоят отговорки одного африканского вождя, объявившего себя бо-гом, что “в качестве бога, он выше того, чтобы испытывать нужду в пище, а ест, пьет и курит - только из удовольствия.” Коль в своем религиозном рвении человек пищеварения не щадил, то щадить свою СЕНСОРИКУ, т.е. органы чувств (зрение, обоняние, осязание, слух). у него тоже не было оснований. Правда, неприязнь к сенсорике в целом древние культы, кажется, по обычной для них не-последовательности не проявляли. Первым всерьез за нее взялся гре-ческий философ Пиррон, основатель скептицизма. Он, обнаружив до-вольно банальный факт, что чувства наши иногда нас обманывают или, говоря иначе, не всегда объективны в передаче информации об окружающей среде, обиделся, навсегда закрыл глаза и дальше уже жил, зажмурившись. Скорая смерть философа была бы неминуема, если бы за ним не ходили друзья и почитатели, отгонявшие собак и оттаскивавшие философа от канав. Сам Пиррон, насколько известно, говоря неприязненно об органах чувств, на пример Бога не ссылал-ся, но складывается впечатление, что в такой страшной обиде на сен-сорику есть нечто от общей религиозной обиды человека на природу. Косвенное подтверждение этой мысли можно найти у блаженного Августина, всю 10-ю главу своей “Исповеди” посвятившего нелицеприятному сравнению чувственного мира с высшим Божественным бесчувствием. “...любое удовольствие, доставляемое телесными чувствами, осиянное любым земным светом, недостойно не только сравнения с радостями той жизни, но даже упоминания рядом с ними,” - писал Августин и далее подробно разбирал все соблазны мира сего и свою борьбу с ними. Позднее требование Исаака Сирина выключать свою сенсорику, хранить “ум бесцветным, безвидным и безобразным” органично вошло в христианскую аскетическую практику. Вместе с тем, потуги на бесчувственность или внечувственность не с христианства начались, но являются обычными атрибутами всякого уважающего себя культа. Осязание испытывалось холодом, жаром, бичами, режущими и колющими предметами, одним словом, всем тем, что и сейчас входит в арсенал европейского садиста и индийского аскета. Экзотические запахи - так же непременные спутники всякого религи-озного действа. Например, особую силу для европейских носов имел ладан, он, чрезвычайно далекий от прогорклого кухонного духа, ка-зался столь апофатичным, что властвовал даже над богами:
“Часто Юпитера я наблюдала, когда был готов он говорит у Овидия Флора. К сказанному богиней остается добавить, что не только у Юпитера и не только ладаном смиряется дух. На ма-гической притягательности непривычного, апофатического запаха существовала и существует вся парфюмерная индустрия. От механизма магии запаха ничем не отличается механизм магии зву-ка. Прежде уже рассказывалось как с помощью искусственной ревер-берации человек искажал пространство. Теперь пришло время рассказать, как духовно искажался сам звук. “Человек есть мера всех вещей,” - говорил Протагор и, естественно, что мерой звучания для него должен был быть собственный голос. Поэтому все богатство звучащего мира, оказавшегося за пределами нормального по диапазону и силе человеческого голоса, так или иначе окрашивается религиозным сознанием в мистические цвета. “Голос Божий не похож на твой”, - говорил Цельс, и в этом пункте с ним соглашалось все человечество. Каков бы ни был звук, главное, чтобы он был нечеловеческим, апофатическим. Живший через тысячу лет после Цельса Николай Орезмский писал:” Одна причина заключается в непривычности красивого звука для слуха. Ведь иногда из такой необычности и новизны рождается восхищение, каковое восхищение порождает удовольствие. Вот почему иногда человек, не привыкший его слышать, считает такой звук более красивым”. Как-то в поисках духовных звуковых закономерностей автору этих строк выпало счастье целый вечер провести внутри играющего музы-кального инструмента. Впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь. Это был орган. То, что орган - самый религиозный в мире ин-струмент, думаю, не станет оспаривать никто, но интересно, что уже из названий регистров видно, какое звучание религиозно, а какое нет. Vox humana (“глас человеческий”) действительно очень походит на обыкновенный, расположенный в средине диапазона, несильный, глуховатый голос. Vox angelica и vox celeste (“глас ангельский” и “глас небесный”) - несильное, но открытое и очень высокое звучание. Tuba mirabilis (“труба мира”) - очень сильный и очень низкий звук. Если к приведенному добавить, что орган - все-таки инструмент, а не человек, пусть даже иногда имитирующий человеческий голос, то природа его духовности станет достаточно ясна. Ведь по справедливому замечанию Гофмана, именно инструментальная музыка отличается особым апофатизмом и “ открывает человеку неведомое царство, мир, не имеющий ничего общего с внешним, чувственным миром, который его окружает и в котором он оставляет все свои определенные чувства, чтобы предаться несказанному томлению”. “Можешь ли ты возгреметь голосом как Он?” (Иов.40,4) - спрашива-лось еще в Библии. “Нет” - ответствовало религиозное музыкальное творчество, и, восполняя меж собой и Богом пробел по силе звука, набирала толпы хоров и изобретала нечеловеческие по силе звучания инструменты. Такими инструментами можно считать ламаитские трубы Укур-Бур и Бур, воспроизводящих, по мнению ламаитов, ржание небесных коней и слонов; сторонний слушатель писал, что “рычание этих труб весьма густо и производит потрясающее действие на нервы”. Продолжая тему ламаитских музыкальных пристрастий, можно добавить, что монахи предпочитали петь низкими, гортанными голосами, медленно выпевая каждый слог, и исследователи увязывали такое пение “с тантрийской идеей о том, что чем ниже звук, тем он нематериаль-нее”. Не будучи тантристской по идеологии, русская духовная музыка, как известно, также отдавала предпочтение низкому голосу. Павел Алеппский писал: “Лучший голос у них - грубый, густой, басистый, который не доставляет удовольствие слушателю. Как у нас он счита-ется недостатком, так у них высокий напев считается неприличным”. К сожалению, сейчас услышать русское духовное пение, даже испол-ненное по крюкам, в том виде, в каком его слышали наши предки, де-ло невозможное. К началу ХХ века вымерло главное украшение рус-ского пения - бас-октава, уникальный по звучанию голос. В ХIX веке в одной императорской капелле басов-октавистов было шестеро, и именно они, по словам композитора и дирижера князя Львова, созда-вали ту “бездну”, что поражала иностранцев в русском духовном пе-нии. Альтернативным русскому путем шло духовное пение колдунов-майори и католического клира. Они предпочитали фальцет (“вереща-ние” - по русскому ироничному замечанию). »Но люди все так же чу-даковаты,\ их больше в хоре трогают кастраты» (Рильке). Раньше в католических церквях действительно пели кастраты, теперь - дети, поскольку дети рождаются с фальцетом; до определенного возраста у них мышцы замыкают гортань, чтобы вода и пища не попали в дыхательное горло. Эта сугубо практическая предосторожность природы и создает фальцет, а вместе с ним и то очаровательное, высокое, ангельское пение, что так размягчает душу при посещении католической службы. РАЗМНОЖЕНИЕ свое человек, напоенный невидимым ветром Свято-го Духа, старался искалечить, точно так же, как пищеварение и сен-сорику, искалечить по большей части фантазийно, в мечтах, обставляя чудесами все этапы этого сложного и великого процесса: зачатие, ношение, роды, кормление, реакции младенца. Непорочно, без матери, от одного отцовского семени, упавшего в ям-ку, зачался великий герой и бог папуасов - Сидо. О неестественных обстоятельствах зачатия Иисуса Христа известно всем, но мало кто теперь знает, что, по мнению древних болгарских еретиков-дуалистов, непорочно, без отца, была зачата и Дева Мария. Если же порочность зачатия никак опровергнуть нельзя было, придумывались некие несовместимые с физиологией обстоятельства такого зачатия, например, преклонный возраст сексуальных партнеров. В “Житие Иоакима и Анны” мы читаем:” Родити бо неплодней и заматоревшей утробе, есть сие благодати сила: не естество бо зде, но Бог естество побеждает, неплодию узы разрешает”. С этим тезисом могли согласиться и автор книги “Бытия”, написавший, что Сарра забеременела Исааком в глубокой старости, и биографы основателя хлыстовства Ивана Суслова, сообщавшие, что он родился от “столетней бабы”. Неестественным у благодатных существ должно быть и течение беременности. Поэтому у небесных дев индийской мифологии беременность никак не сказывалась на их фигурах, что местные сказители объясняли так:” Законы, соприродные земным женщинам, несвойственных женщинам небесным”.Согласимся и добавим, что немецкий хилиаст Квирин Кульман, совершенно независимо от индусов, утверждал, что Эсфирь Кульман чудесно родила здорового ребенка после шести месяцев беременности, а теща Кульмана 12 лет носила в чреве младенца, зачатого по ангельскому извещению. Особыми чудесами всегда обставлялись роды. Асвагоша, заранее предупредив, что Будда “ родится способом неестественным”, далее сообщал:
“Родился Бодхисаттва от нее, Да и сама Маядеви - мать Будды, проявила при родах редкое самооб-ладание и, как Лето Аполлона, родила Благословенного, стоя. В апокрифической “Оде Соломона” говорится, что и Дева Мария родила Христа ,“не претерпев боли”. И нечто подобное шептали в старину на ухо роженицам русские знахарки: ”Мати Мария родила сына Иисуса Христа не болевши, не стонавши и люди не слыхавши.” Дети, родившиеся при таких чрезвычайных обстоятельствах, не могли вести себя естественно и не вели: Зороастр, родившись, вместо того, чтобы заплакать, засмеялся; Моисей, если верить Талмуду, родился обрезанным и сразу начал говорить. Аполлон, иранский богатырь Рустам, папуасский бог Сидо не сосали грудь, а преподобный Сергий Радонежский отказывался от материнского молока в среду и пятницу. История божественного фантазийного размножения, наверно, следо-вало бы дополнить рассказом о том, что реально, во плоти проделы-вало со своими половыми органами человечество Бога ради. Но чест-но признаться, говорить об этом не хочется, так чудовищно и без-образно все это выглядело. Хотя, с другой стороны, если человек, служа Богу, способен на самоуничтожение, ритуальное самоубийство, расправы со своими органами размножения путем самозакапывания или самооскопления уже не покажется слишком изуверскими. Ритуальное САМОУБИЙСТВО: превращение себя в то, что не есть, ради Того, Кто есть ничто, из того, что есть - в принципе нормальная логическая схема. У Достоевского в “Бесах” ее излагает идейный са-моубийца Кириллов:” Если нет Бога, то я Бог.. Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие...Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия - это убить самого себя”. Кириллов - однояйцовый близнец Раскольникова, как ритуальное самоубийство - изысканная версия ритуального убийства. Недаром, Раскольников го-ворил, что хотел убить старуху-процентщицу, а убил себя. Смысл культовой смерти всегда один - расправой с жизнью отождествиться с Богом. Не только тело не любо Богу в человеке, но и РАЗУМ. Во всяком слу-чае, так о Нем думало и думает человечество. Русская поговорка “Бог дурней жалует” - просто чрезвычайно лапидарное выражение этого общего людского мнения. Схема умозаключения при таком выводе, думаю, читателю должна быть привычна и ясна. Человек, приписав себе, без всяких на то оснований, прилично работающий интеллект, всякое отступление от своей скудной умственной житейской нормы относит на счет далекого от человеческой нормы Божества. В России принято считать, что образ Ивана-дурака - фигура для мирового фольклора исключительная, наше, русское достижение и открытие. На самом деле это не так. Ни один фольклор не в состоянии обойтись без дурака. Это было бы нонсенсом. Бездуховного фольклора не существует, а дурак духовен, он - не от мира сего. Князь Трубецкой писал:” В отрицательных свойствах сказочного героя, в его немощи, неведении, безумии обнаруживается некоторое отрицательное определение искомого им “иного царства”. Он есть запредельная человеку сила и мудрость”. Поэтому, добавим, без дурака фольклор не фольклор. Вне фольклора духовная жизнь глупости начинается с ребенка. Культ бога-дитяти, обычный в древности, и призыв “Будьте, как дети!” - имеют во многом своим источником неразвитость детского логического аппарата, принимаемая за пророческое прозрение и интеллектуальное сопричастие Божеству. “Сверхъестественное вмешательство бывает тем очевиднее, чем менее говорящее лицо способно к соображению. Вот почему этого рода предсказания особенно правдивы в устах детей”, - писал Леклерк, отчасти объясняя тот феномен, что в древности дети часто использовались как медиумы, как посредники между взрослыми и богами. На один такой сеанс ребячливой космической связи был приглашен известный латинский писатель Апулей, но его постигло разочарование и свое неудовольствие организаторам сеанса писатель высказал так:” Это безобразнейший мальчишка с дряблым и больным телом, эпилептик, необразованный, грубый. Да, что и говорить, прекрасного мальчика вы избрали, чтобы допускать его к участию в жертвоприношениях, прикасаться к его голове, одевать в чистый плащ и ждать от него прорицаний”. Апулей был не прав, точнее, в своих упреках он был не прав в главном: медиум ему попался первоклассный. Пусть некрасивый, пусть необразованный, но это был ребенок и ребенок, больной эпилепсией, т.е. идеальный спирит, в котором детство сочеталось с болезнью, названной древними lues deifica (боготворящая болезнь). Здесь мы очень плавно можем перейти от детей к другой обществен-ной группе, отождествляемой с феноменом духовного слабоумия, - душевнобольным. “То, что бог уделил пророческий дар человеческо-му умопомрачению, может быть бесспорно доказано: никто, находясь в своем уме, не бывает причастен боговдохновенному и истинному пророчеству,” - писал Платон, фактически пересказывая общее обывательское место. Безумие - высшая форма интеллекта, так думало и в большинстве своем продолжает думать человечество. Проблема духовного слабоумия очень интересно повернулась с на-ступлением христианской эры. Вспомним: концепция христианства в своей воинствующей антикастовости была настолько оригинальна и последовательна в своей оригинальности (о чем специально писалось прежде), что выглядела явным алогизмом и наводила на мысль о тихом помешательстве последователей Христа. Христиане и сами ощущали шаткость своей веры пред лицом античной рациональной критики и просто переворачивали дискуссию, делая иррациональность своей веры дополнительным аргументом в пользу ее боговдохновенности. Апостол Павел прямо советовал:” Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом” (1Кор.3,18). Позднее Ориген пытался подкорректировать этот слишком уж уязвимый завет, написав: ”Безумие мы называем похвальным не безусловно, но только в том случае, когда кто-нибудь бывает глупым веку сему”. Однако живая религиозная практика в христианстве предпочла понимать слова апостола буквально. Известный византийский правовед Вальсамон рассказывал, что в его время бесноватые “принимаются с распростертыми объятиями, как освященные”. Подобные наблюдения можно было бы сделать в любое время и в лю-бом месте, но в христианстве испытывалась особая слабость к бестолковости. Вывожу это из того, что жреческое сословие, в других странах - носитель культуры и знания, сделалось в христианском мире рассадником скепсиса, обскурантизма и воинствующего невежества. Блаженный Иероним жаловался: ”Необразованные и простые священники считали себя святыми, потому что они ничего не знали.” Да и как им было не считать себя святыми, ведь невежеством спасались многие, официально канонизированные лица. Например, Симеон Столпник, о котором в житие говорилось: ”Духа Божия премудрость и в простыя вселятися обыче, и невежи избирати весть, да посрамится века сего мудрость”. Кроме детей и сумасшедших существовала еще одна группа населе-ния, которую обыватель связывал с Божественной иррационально-стью - это люди творческие, подверженные приступам вдохновения, любимцы муз: поэты, философы, математики, музыканты и т.д. “Без безумия не может быть ни один великий поэт,” - говорил Демокрит, и ему вторил Платон:” Поэт - это существо легкое, крылатое и священ-ное, и он может творить лишь тогда, когда сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем рассудка”. Рискуя показаться невежливым, все-таки кое-что уточню и добавлю к сказанному великими философами. По моим наблюдениям, иррацио-нальный элемент поэзии состоит в том, что подгоняя под заданную тему, рифму и размер свой словарь, поэт, творя, как калейдоскоп, бес-сознательно встряхивает свой лексический запас, и, глядя со стороны, процесс такого встряхивания выглядит настоящим безумием. Ахматова гудела во сне, как улей, Маяковский пугал спутников на прогулке ритмичным стоном, идущим из груди (“ворочается вобла воображения” - объяснял поэт). Но самое замечательное, что такое встряхивание словарного запаса, действительно рационально не контролируемого, для самого поэта неожиданное, дает порой поразительный, как и в калейдоскопе, удивительно складный, кажущийся привнесенным извне и Сверху результат: поразительно выразительные и загадочно глубокие по мысли строки. Это-то и есть вдохновение, посещение муз, божест-венное озарение. Отчасти совпадает с поэтическим безумием безумие интеллектуаль-ное. Только не под тему и рифму, а под концепцию и задачу встряхи-вается умозрительный калейдоскоп мыслителя. Но результат все тот же - неизвестно откуда, иногда во сне, приплывшее решение. Однако есть у интеллектуального безумия свои, присущие только ему стиму-лы. Интеллектуальные занятия никогда не были и сейчас не являются сколько-нибудь массовыми, поэтому божественный принцип исклю-чительности работает здесь на профессиональном уровне. “Толпе не присуще быть философом” ,- писал Платон, поэтому философ “стоит вне человеческой суеты и обращен к божественному, большинство, конечно, станет увещевать его, как помешанного.” Таким образом, профессия философа уже является религиозным отступлением от нормы и своей отстраненностью от житейской проблематики напоми-нает священное безумие. Если же занятие философией дает человеку не только хлеб, но поглощает его всего, то и сам он, целиком погру-жаясь в мир чистых идей, начинает ощущать себя существом не от мира сего, небожителем. Великий астроном Птоломей писал:
“Знаю, что смертен, что век мой недолог, и все же - когда я Наконец, сам обыватель, не будучи ни дитем, ни сумасшедшим, ни поэтом, ни философом, мог, обратившись к отечественной фармако-пее, впадать в бестолковое исступление и посещать небо посредством спиртного, наркотиков, одуряющих курений. Древние индийцы, приготовлявшие свой священный напиток “сому” из отвара мухомора, так описывали впечатление от пьянки:” Мы пили Сому, мы стали бессмертными, мы вышли на свет, мы познали богов”. Сейчас в силу доступности алкоголя пьют не столь вдохновенно, но потребность взлететь над житейским здравомыслием, пусть ненадолго отключить назойливый арифмометр мышления, присутствует и в сегодняшней тяге к дурману.
ЭпилогЧто сказать... Бог, конечно, есть. Но Он, прав Дамаскин, есть ничто, из того, что есть. Прав и Новалис, вся наша жизнь - богослужение. Но вряд ли сам автор этого афоризма ясно представлял себе масштабы его применения и горькую иронию подтекста. Жизнь человека, непу-тевая, глуповатая, противная естеству, - безукоризненное доказатель-ство бытия Божия, апофатичности Его Самого и его богослужения. Не знаю кто, но совершенно напрасно назвал человека “homo sapiens”. На самом деле он - “homo religens” (человек религиозный), в буквальном значении слова “религиозный” ( от religo - связываю). Наша последняя, кроманьонская ветвь гоминид состоит из существ “Богом связанных”, связанных виртуальными путами своего первобытного религиозного мышления - это единственная универсальная характеристика современного человеческого рода. Смысл его жизни в антиприродном богослужении, в бесчеловечной игре в отрицательные духовные символы. Играют все: от папы римского до последнего сопливого панка - играют, по-детски коверкая Бога ради, все Богом данное. Жизнь наша - богослужение, но, меня лично, это обстоятельство не радует и не обнадеживает. Подводя огорчительный итог, остается констатировать, что нет из мира Божьего ничего, чтобы человек, по бестолковой страсти к под-ражанию, богоподобно не ломал бы, не коверкал: космос, природу, себя, других. Обычные атрибуты нашей жизни: наркомания, религия, искусства, юродство, преступления, алкоголизм, лицемерие и другие приемы отчуждения от живой, естественной жизни - бессмысленные жертвы Богу, которые Он не просил. “Не пища зло, но чревоугодие, не деторождение, но блуд, не деньги, но сребролюбие, не слава, но тщеславие. В сущем нет ничего злого, кроме злоупотребления, которое происходит от нерадения ума о возделывании естества,” писал с удивительной для его времени про-зорливостью великий церковный авторитет Максим Исповедник. Но сказанное было и остается гласом вопиющего в пустыне. Именно в злоупотреблении жизнью, телом, чувствами, разумом видел и видит человек смысл бытия, не в возделывании естества, а в насилии над ним чает жизнь будущего века. Грустно, но факт. Хотя, как говорят, Бог дурней жалует... 1977-1997
|