Домашняя  |  Типология

Александр Твардовский

“Твардовский был престраннейший поэт,
Не написавший о любви ни слова.
Он мне бурчал: ”Уж вам под сорок лет,
А машете своею пипкой снова,” -

писал Евтушенко, отмечая, сам того не ведая, едва ли не самую характерную черту занятой в поэзии 3-й Эмоции - отсутствие любовной лирики при очевидном лирическом даре и вообще тяги к выражению страстей и просто сильных чувств. Пафос Твардовский в свое творчество не пускал и не выносил у других. Всякая, излишне чувствительная, порожденная 1-й Эмоцией поэзия была ему не по нутру.

3-ю Эмоцию Твардовского ранило все крикливое, вычурное, безвкусное, даже цвет носок мог серьезно влиять на его отношение к человеку. Виктор Некрасов вспоми-нал: “Какие-нибудь красные носки или излишне пестрый галстук могли сразу же его настроить против человека. Так же, как и ходкие жаргонные выражения... Во-обще пошлость, в любых ее проявлениях, даже самых утонченных, - а это тоже встречается как высшая форма обинтеллигентившегося мещанства, - была ему противопоказана. Я видел, как на глазах терялся у него интерес к человеку, который мог при нем сказать “вы знаете, я часами могу стоять перед “Мадонной” Рафаэля”, или что “прекрасное остается прекрасным даже в руинах, Парфенон, например...”

Между прочим, неприязнь “твардовского” к позе, патетике, пафосу иногда прини-мает анекдотичные формы. Например, однажды Мольтке, великий прусский воен-ный стратег и “твардовский” по психотипу, ехал на поезде вдоль Рейна. Вечерело. Адъютант, глядя в окно, прокукарекал нечто в том духе, что Рейн особенно хорош при заходе солнца. Мольтке в ответ, едва глянув на реку, пробормотал: “Незначи-тельное препятствие”...

Эта, едва ли не оскорбительная для немецкого сердца фраза Мольтке-”твардовского” из творчества Твардовского же очень понятно выводится и оправ-дывается:

“Да, есть слова, что жгут как пламя,
Что светят вдаль и вглубь - до дна,
Но их подмена словесами
Измене может быть равна.

Вот почему, земля родная,
Хоть я избытком их томим,
Я, может, скупо применяю
Слова мои к делам твоим.
Сыновней призванный любовью
В слова облечь твои труды,
Я как кощунства - краснословья
Остерегаюсь, как беды.”

Алкоголь - одно из немногих средств, умягчающих каменную снаружи душу “твардовского”, на короткий срок стаскивающих кольчугу с его уязвленной чувстви-тельности. “Цари” вообще редко и умеренно пьют, Твардовский пил часто и не-умеренно, поэтому в мемуарах сохранились картины, изображающие его в расслабленном состоянии и... после расслабления. Вот одна из них: ”Было несколько встреч в баре на Пушкинской... Твардовский сидел один. Перед ним стояла водка в стакане, кружка пива и тарелка с ломтиком красной рыбы. К рыбе он за весь вечер не притронулся.

Если в редакции Александр Трифонович был со мной корректен, суховат и я не ощущал его истинного отношения, то теперь вдруг почувствовал какое-то непроизвольное движение теплоты, интереса к себе...

Мы остались вдвоем...
Он говорил, как отец прощался, как его увозили...

И в голосе была открытая боль, что меня поразило, ведь он и старше меня, и разлука с отцом произошла давно, двадцать лет назад, а у меня тринадцать лет назад, но я думал об отце гораздо спокойнее. Боли не было, засохла и очерствела рана. А он плакал. ...

О чем он плакал? О безвозвратном детстве? О судьбе старика, которого любил? Или о своей собственной судьбе, столь разительно отличной от судьбы отца? С юных лет слава, признание, награды, и все за то, что в талантливых стихах воспел то самое, что сгубило отца. Он плакал, не замечая меня, наверно, и забыл, что сижу рядом...

На другой день зачем-то пришел в “Новый мир”, сидел в зальчике, разговаривал с Зинаидой Николаевной. Было начало дня. Вошел Твардовский в шубе, суровый, насупленный. Зинаиде Николаевне процедил “Добрый день”, мимо меня прошел, как мимо стула, поглядел в упор, не видя. Я пробормотал “Здрасте”, да так и остался с разинутым ртом...Ну зачем мне понадобилось после прекрасного вечера лезть ему на глаза в “Новом мире”?

Все это что-то напоминало. Я не сразу догадался - чаплинский миллионер!”

Параллель с миллионером из знаменитого фильма Чаплина абсолютно верна. Ал-коголь для 3-й Эмоции - прекрасное средство эмоционального раскрепощения. Но, как всегда это бывает со спиртным, вместе с концом его действия, кончаются и чувства, и прежде распахнутые настежь ворота души с похмелья запираются еще плотнее.

Вместе с тем именно 3-я Эмоция сделала Твардовского великим поэтом. Только она могла с такой пронзительной простотой и безыскусностью описать солдатскую судьбу, страшную в своей будничности работу войны, описать тихо, без надрыва и от того еще страшней и выразительней. Позднее, когда Твардовский стал главным редактором “Нового мира”, простота, безыскусность, “безстильность” стали программными для эстетики журнала, и один из его заместителей мог прямо заявлять: «Для меня нет ничего ненавистнее стиля.”

Однако, если уж в чье-то творчество влюблялся Твардовский, то влюблялся без па-мяти:”...он говорил, что литературу надо любить ревниво, пристрастно. “Мы в юности литературные споры решали как? Помню, в Смоленске в газете затеялся какой-то спор о Льве Толстом, один говорит: ”А, Толстой - дерьмо!” - “Что, Тол-стой дерьмо?” - не думавши разворачиваюсь и по зубам. Получай за такие слова! Он с лестницы кувырком...”” В этом коротеньком эпизоде - весь Твардовский со всем своим порядком функций. Что бы за Толстого “не думавши” бить по зубам, нужно непременно иметь: 1-ю Волю, 2-ю Физику, 3-ю Эмоцию и 4-ю Логику.

“Увы, за рубежом меня куда меньше знают как поэта, чем как редактора некого прогрессивного журнала,” - жаловался Твардовский. Однако в этой жалобе было много лукавства, в его собственной системе ценностей политика стояла на пер-вом месте (1-я Воля), а поэзия на третьем (3-я Эмоция), и политический уклон, которым явно грешил “Новый мир” при Твардовском, явился результатом бессоз-нательного, но не случайного выбора психотипа его главного редактора. Юрий Трифонов писал: “Один мой приятель, литератор, в конце пятидесятых годов все-гда спрашивал, когда речь заходила о каком-либо романе, о рассказе или повести: “Против чего?” Скажешь ему, что пишешь мол, рассказ или повесть, он сразу: “Против чего?” Все лучшие новомирские произведения, напечатанные за послед-ние годы, очень четко отвечали на этот вопрос.”

Твардовский и сам иногда не считал нужным скрывать откровенно политический подтекст своих литературных симпатий. Тот же Трифонов вспоминал: “Вы прочи-таете скоро повесть одного молодого писателя...”- говорил он, загадочно понижая голос, будто нас в саду могли услышать недоброжелатели, - ”Отличная проза, ядовитая! Как будто все шуточки, с улыбкой, а сказано много, и злого...”

И в нескольких словах пересказывался смешной сюжет искандеровского “Козлотура”.
Там же в саду летом я впервые услышал о можаевском Кузькине. Об этой вещи Александр Трифонович говорил любовно и с тревогой. “Сатира первостатейная! Давно у нас такого не было...”

При всей ироничности своего мироощущения (3-я Эмоция) неядовитых шуток Твардовский не любил и считал их ниже своего достоинства печатать. В нем был некий сановитый (1-я Воля) подход к поэзии, и однажды он сильно обидел Забо-лоцкого фразой, по конструкции составленной также как фраза, которой укорял Евтушенко, - “Не маленький, а все шутите.” К слову будет сказать, что “цари” во-обще слишком серьезные и сановитые люди, чтобы воспринимать юмор. Смех, шутки, юмор вольно или невольно способствуют иерархическому перевертыванию (см. на эту тему работы М. Бахтина), чего гордая, кастовая душа 1-й Воли очень не любит. Поэтому отсутствие чувство юмора - одна из самых твердых примет “царя”.

Но продолжим. Политик душил в Твардовском поэта, и происходило это даже то-гда, когда он сталкивался с поэзией, тождественной по эстетическому кредо. Твар-довский не принял Иосифа Бродского, исключительно в силу аполитичности по-следнего, хотя муза Бродского, воспитанная на той же эстетике 3-й Эмоции, была родной сестрой музы Твардовского.

И не кресло главного редактора толстого журнала сделало из Твардовского поли-тика. Он был им всегда. Вспомним слезы подвыпившего Твардовского при воспо-минании о репрессированном отце. Так вот, у отца поэта были свои воспоминания о сыне. Он вместе с младшим сыном Павлом бежал из ссылки, сумел добраться до Смоленска и найти Александра. Далее произошло вот что: “Стоим мы с Павлушей, ждем. А на душе неспокойно: помню же, какое письмо было от него туда, на Лялю. Однако же и по-другому думаю: родной сын! Может Павлушу приютит. Мальчишка же чем провинился перед ним, родной ему братик? А он, Александр, и выходит. Боже ты мой, как же это может быть в жизни, что вот такая встреча с родным сыном столь тревожна! В каком смятении я глядел на него: рослый, стройный, красавец! Да ведь мой же сын! Стоит и смотрит на нас молча. А потом не “Здравствуй, отец,” а -”Как вы здесь оказались?!” - “Шура! Сын мой!” - говорю .- ”Гибель же нам там! Голод, болезни, произвол полный!” - “Значит, бежали?” - спрашивает отрывисто, как бы не своим голосом, и взгляд его, просто ему не свойственный, так всего меня к земле прижал. Молчу - что там было сказать? И пусть бы оно даже так, да только чтоб Павлуша этого не видел. Мальчишка же только тем и жил, что надеялся на братское слово, на братскую ласку старшего к младшему, а оно вон как обернулось! “Помочь могу только в том, чтобы бесплатно доставить вас туда, где были!” - так точно и сказал.”

Конечно, не вина Твардовского, что ему пришлось делать такой страшный выбор между родными и властью, но результат выбора следовало бы целиком отнести на его счет, если бы за Твардовского с самого начала все не решил психотип, его 1-я Воля. У человека нет ни вин, ни заслуг, есть лишь природа и случай.

Обычная для “царя” неровность отношения и поведения в полной мере была при-суща Твардовскому. Вот несколько цитат из воспоминаний Юрия Трифонова: “...когда я узнал Александра Трифоновича ближе, я понял, какой это затейливый характер, как он наивен и подозрителен одновременно, как много в нем простоду-шия, гордыни, ясновельможного гонора и крестьянского добросердечия... был ро-вен, проницателен и как-то по высшему счету корректен со всеми одинаково: с лауреатами премий, с академиками, с жестянщиками. Та ровность и демократизм, которые были свойственны редактору “Нового мира” в его отношении с авторами, отличали Александра Трифоновича и в обыденной жизни... умел людей, которые ему были неприятны или которых он мало уважал, подавлять и третировать безжалостно: и ехидством, и холодным презрением, а то и просто бранью.” Такая вот противоречивая характеристика. К сказанному Трифоновым следует добавить, что демократизм Твардовского был специфическим, “царским”, т.е. он ровно относился к академикам и жестянщикам, потому что считал их равно ниже себя. Любовь Твардовского также отдавала монархизмом, Солженицын писал: “А.Т. в письме назвал меня “самым дорогим в литературе человеком” для себя, и он от чистого сердца меня любил бескорыстно, но тиранически: как любит скульптор свое изделие, а то и как сюзерен своего лучшего вассала.”

“Твардовские” - лучшие в мире бойцы. 1-я Воля не предполагает отступлений и дерется до последнего. Мощная, гибкая 2-я Физика легко держит удар, и ее нельзя сломать, ее можно только уничтожить.

У Трифонова сохранилось прекрасное описание купающегося Твардовского с очень точно воспроизведенным впечатлением от вида 2-й Физики: “Александр Трифонович был крепок, здоров, его большое тело, большие руки поражали могут-ностью. Вот человек, задуманный на столетья! Он был очень светлокожий. Загоре-лыми, как у крестьянина, были только лицо, шея, кисти рук. Двигался не спеша, но как-то легко, сноровисто, с силой хватался за ствол, с силой отталкивался и долго медленно плавал... .на реке, от которой парило, я видел зрелого и мощного челове-ка, один вид которого внушал: он победит!”

В порядке первых двух функций “твардовский” совпадает с “наполеоном” (см.) и первым среди бойцов, лучше “наполеона”, его делает 3-я Эмоция. Покой и холод, не покидающие “твардовского” в самой отчаянной схватке, парализуют противни-ка, не позволяют ему считывать с лица “твардовского” очень важную для тактики боя эмоциональную информацию. Дерущегося “твардовского” лучше всего срав-нить с медведем. Любой цирковой дрессировщик сразу скажет, что самый опасный зверь - это медведь. Опасен он потому, что ведя одинокий по большей части образ жизни, медведь не нуждается в специальных сигналах, оповещающих о его состоя-нии и намерениях, т.е. ”эмоционально обделен”, суховат, поэтому атаки его и по-следствия практически не предсказуемы. Точно таким же медведем можно считать “твардовского”, существа сильного душой и телом и непроницаемого.

Железные нервы 3-й Эмоции данного психотипа прекрасное дополнительное орудие как в простой драке, так и в военной кампании. Недаром из среды “твардовских” вышли такие первоклассные полководцы как Нельсон, Мольтке, Жофрр.

О том как выглядит “твардовский”, целиком посвятивший себя политике, дает представление краткое жизнеописание австрийского императора Иосифа II. В со-кращенном виде выглядит оно следующем образом: ”Программа Иосифа II была самым последовательным выражением системы просвещенного абсолютизма. Иосиф был одним из самых деятельных людей и, не щадя ни себя, ни других, со-вершенно изнурил себя работой. Его бесчисленные путешествия были не триум-фальными прогулками, а тяжелым трудом добросовестного ревизора. Входя во все самолично, он верил в свое призвание вывести Австрию из полудикого состояния путем реформ, идущих сверху. Вместе с тем, он следовал старой австрийской тра-диции укрепления внешнего и внутреннего могущества государства, бюрократиче-ской централизации, объединения разноплеменного состава монархии, попрания старинных вольностей феодального происхождения и подчинения церкви государ-ству. В виде корректива произволу он допустил, однако, гласное обсуждение те-кущих вопросов в печати и открытую критику действий монарха (закон о печати 11 июня 1781 г.). Человеколюбивая деятельность его простиралась на всех обездоленных, начиная с притесненного крестьянства и кончая сиротами, больными, глухонемыми, незаконнорожденными. Тем не менее Иосиф был совершенно чужд сентиментальному и несколько отвлеченному благодушию чувствительного XYIII века...Похвалы со стороны модных писателей он не искал; во время наделавшего много шума путешествия его во Францию (1777) свидание его с Вольтером не состоялось. В 1781 г. он издал знаменитый указ о веротерпимости... Уничтожая привилегии магнатов и устанавливая равенство всех граждан, Иосиф признавал дворянство лишь как служилое сословие и допускал приток разночинцев в ряды чиновничества... Его политика возбудила всеобщее недовольство... На смертном одре, несмотря на тяжкие страдания, он продолжал заниматься государственными делами до последнего дня и умер 20 февраля 1790 г., с твердостью”.

Все узнаваемо в этом жизнеописании. Последовательный централизм, сочетаемый с уравнительными тенденциями, - обычная для 1-й Воли политика. От 2-й Физики огромная трудоспособность и забота о нуждающихся. Веротерпимость и несентиментальность - от 3-й Эмоции. Таков, собственно, и есть, занятый чистой политикой, “твардовский”.

Обычно “твардовский” - плотный, приземистый человек с твердым, прямым, насмешливым взглядом без блеска. Лицо круглое. Он осанист, церемонен, невозмутим. Жест спокоен, величав, уверен, точен. Речь ровна, напориста, иронична, монотонна. Втайне питает слабость к музыке, литературе, искусствам, а, выпив, не прочь сам спеть что-нибудь негромким, маловыразительным голоском. Мимика почти отсутствует. Стрижка короткая и аккуратная, к окраске волос редко прибегают даже женщины. “Твардовский” заботлив, домовит, рукаст, хотя не без высокомерия и иронии относится к простым житейским заботам. Он очень любит природу, и домашние животные выглядят единственными существами, имеющими власть над этим отчужденным, жестким, холодноватым человеком.